Однако среди этого избиения живых и надругательства над мертвыми тому же самому народу, словно насытившемуся хищнику, вдруг случалось проявить милосердие.
Придворные дамы: г-жи де Тарант, де Ларош-Эмон, де Жинту, а также мадемуазель Полин де Турзель, покинутые королевой, — оставались в Тюильри; они собрались в спальне Марии Антуанетты. Когда дворец был захвачен, до них стали доноситься крики умиравших, угрозы победителей; и вот послышались шаги, торопливые, страшные, безжалостные.
Госпожа де Тарант отворила дверь.
— Входите, — пригласила она, — можете убедиться сами: здесь одни женщины.
Победители ворвались в комнату с дымившимися ружьями и окровавленными саблями в руках.
Женщины упали на колени.
Убийцы уже занесли над ними ножи, называя их советчицами госпожи Вето, подругами Австриячки; вдруг какой-то бородач, посланный Петионом, закричал с порога:
— Пощадите женщин! Не позорьте нацию!
И женщин пощадили.
Госпожа Кампан, которой королева сказала: «Подождите меня, я к вам приду сама или пришлю за вами, чтобы отправиться… Один Бог знает куда!» — ожидала в своей комнате, когда королева придет или пришлет за ней.
Она сама рассказывает, как совершенно потеряла голову от творившихся бесчинств; не видя своей сестры, спрятавшейся за каким-то занавесом или забившейся в какой-то шкаф, она подумала, что найдет ее в комнате на антресолях, и стала торопливо спускаться по лестнице; однако там она застала только двух своих горничных и гиганта-гайдука королевы.
При виде его г-жа Кампан забыла о собственных страхах; она поняла, что опасность угрожает в первую очередь ему, а не ей.
— Бегите скорее! — закричала она. — Бегите, несчастный! Все выездные лакеи уже разбежались… Бегите, еще можно успеть!
Гигант попытался подняться и снова упал на стул.
— Увы, не могу, — жалобно простонал он. — Я умираю от страха.
В это самое время на пороге появилась толпа опьяненных, взбешенных, обагренных кровью людей; они набросились на гайдука и растерзали его в клочья.
Госпожа Кампан и обе горничные бросились бежать по маленькой служебной лестнице.
Увидев, что женщины убегают, несколько человек устремились следом и скоро их нагнали.
Горничные упали на колени и, хватаясь руками за клинки сабель своих убийц, взмолились о пощаде.
Госпоже Кампан пришлось остановиться на верхней ступеньке лестницы: она почувствовала, как кто-то грубо схватил ее, и увидела, как сабля разящей молнией сверкнула у нее над головой; вся ее жизнь промелькнула у нее перед глазами в это короткое мгновение, отделяющее нашу жизнь от вечности; вдруг снизу послышался повелительный голос:
— Что вы там делаете?
— Ну что еще? — отозвался убийца.
— Женщин не трогать, слышите? — продолжал тот же голос снизу.
Госпожа Кампан стояла на коленях; сабля уже была занесена над ее головой; она уже предчувствовала боль, которую сейчас ощутит.
— Вставай, мерзавка! — приказал ей палач. — Нация тебя прощает!
Что же делал в это время король в ложе «Логографа»?
Король проголодался и попросил подать ужин.
Ему принесли хлеба, вина, цыпленка, холодной телятины и фруктов.
Как все принцы дома Бурбонов, как Генрих IV, как Людовик XIV, король любил покушать; какие бы волнения ни переживала его душа (что, впрочем, довольно редко можно было заметить по его лицу, обрюзгшему и невыразительному), неизменными оставались две могучие потребности его тела: во сне и в еде. Мы видели, как он был вынужден лечь спать во дворце; теперь ему пришлось есть в Собрании.
Король разломил хлеб и разрезал цыпленка, будто собрался перекусить на охоте, нимало не беспокоясь о множестве устремленных на него глаз.
Среди них были глаза, которые горели, ибо не могли плакать, — это были глаза королевы.
Сама она от всего отказалась: ее пищей было отчаяние.
После того как она ступила в драгоценную кровь Шарни, ей казалось, что она могла бы сидеть так целую вечность и жить, как могильный цветок, черпая силы в его смерти.
Она немало выстрадала во время возвращения из Варенна; немало выстрадала за время плена в Тюильри; немало выстрадала за последние сутки; но, может быть, еще большие страдания причинял ей сейчас вид жующего короля!
А ведь положение было достаточно серьезным и могло бы лишить аппетита любого человека, только не Людовика XVI.
Собрание, куда король пришел искать защиты, само нуждалось в защите, да оно и не скрывало своего бессилия.