И сколько угодно можно было их увещевать: «Убив короля и королеву, вы оставите детей сиротами! Убив дворян, вы сделаете их жен вдовами и обречете их сестер на траур!» — жены, сестры, дети отвечали: «Да ведь мы тоже сироты, мы тоже вдовы, мы тоже обречены на траур!» И с переполненным рыданиями сердцем они шли к Собранию, они шли к Аббатству, они бились головой в двери с криками: «Месть! Месть!»
Тюильри являл собою страшное зрелище: в нем, залитом кровью, дымящемся, оставались только трупы да три или четыре патруля, следившие за тем, чтобы под предлогом поисков своих близких ночные посетители не разграбили королевскую резиденцию, двери которой были взломаны, а окна перебиты.
В каждом вестибюле, у каждой лестницы были расставлены посты.
Пост, расположившийся в павильоне Часов, то есть у парадной лестницы, возглавлял молодой капитан национальной гвардии; судя по выражению его лица, с которым он провожал каждую повозку с мертвецами, царивший во дворце разгром внушал ему, несомненно, глубокую печаль; однако похоже было, что на его физические потребности страшные события не оказали ни малейшего влияния, как не повлияли они и на короля; около одиннадцати часов вечера он был занят тем, что, удовлетворяя свой чудовищный аппетит, отрезал правой рукой толстые ломти от зажатого в левой руке четырехфунтового хлеба и отправлял их в рот, разевая его достаточно широко, чтобы в него смогла пролезть очередная порция пищи.
Прислонившись к одной из колонн вестибюля, он наблюдал за тем, как мимо него проходит молчаливая процессия похожих на тени матерей, жен, дочерей; их освещали факелы, расставленные на некотором расстоянии друг от друга; они шли потребовать у этого погасшего кратера вернуть им тела отцов, мужей или сыновей.
Вдруг при виде одной из теней, закутанной в покрывало, молодой капитан вздрогнул:
— Госпожа графиня де Шарни! — прошептал он.
Тень прошла мимо, не услышав и не останавливаясь.
Молодой капитан жестом подозвал своего лейтенанта.
Тот подошел.
— Дезире, — обратился к нему капитан, — вон та несчастная дама — знакомая господина Жильбера, она наверняка пришла искать среди мертвых своего мужа; я должен пойти за ней на тот случай, если ей понадобится совет или помощь. Оставляю тебя командовать постом; следи за нас двоих!
— Ах, дьявольщина! — вскричал в ответ лейтенант, которого капитан назвал по имени Дезире, а мы прибавим и фамилию: Манике. — А выглядит твоя дама гордячкой, аристократкой!
— Она и есть аристократка! — подтвердил капитан. — Это графиня.
— Ну ладно, ступай, я буду глядеть в оба!
Графиня де Шарни успела уже завернуть за угол, когда капитан, отделившись от колонны, бросился ей вдогонку и стал следовать на почтительном расстоянии шагов в пятнадцать.
Он не ошибся. Бедняжка Андре в самом деле разыскивала своего супруга; она искала его не с беспокойным трепетом сомнения, а с мрачной убежденностью отчаяния.
Очнувшись от радостного, счастливого забытья, Шарни, разбуженный докатившимися до него отзвуками парижских событий, вошел однажды к своей жене, бледный, но полный решимости, со словами:
— Дорогая Андре! Жизнь короля Франции под угрозой, он нуждается в защитниках; как мне следует поступить?
Андре ответила:
— Иди туда, куда тебя призывает долг, мой Оливье, и умри за короля, если это будет необходимо.
— А как же ты? — спросил Оливье.
— Обо мне не беспокойся! — воскликнула Андре. — Я жила только тобой, и Бог, несомненно, позволит мне умереть вместе с тобой.
С той самой минуты как все было решено между их благородными сердцами, супруги не обменялись более ни единым словом; они приказали подать почтовую карету, сели в нее и пять часов спустя вышли у павильона на улице Кок-Эрон.
В тот же вечер, в ту самую минуту, когда Жильбер, полагаясь на влияние Шарни, писал ему письмо с просьбой вернуться в Париж, граф, как мы видели, в форме морского офицера предстал перед королевой.