Я прошу освободить меня от постоянного наблюдения, установленного Генеральным советом в последние дни.
Я прошу в этот срок дать мне возможность увидеться с моей семьей, когда я этого захочу и без свидетелей; я бы желал, чтобы Национальный конвент теперь же позаботился о судьбе моей семьи и позволил ей свободно выехать, куда она сама сочтет нужным удалиться.
Я поручаю милосердию нации всех тех, кто был ко мне привязан: среди них немало таких, кто лишился своего состояния и теперь, не имея жалованья, возможно, находится в стесненных обстоятельствах; среди тех, кто получал пенсион, немало стариков, женщин и детей, которые не имеют других средств к существованию.
Составлено в башне Тампля 20 января 1793 года.
Гара принял письмо.
— Сударь, это письмо будет немедленно передано в Конвент, — пообещал он.
Король снова раскрыл бумажник и достал оттуда небольшой листок.
— Если Конвент удовлетворит мою просьбу относительно лица, к услугам которого я хотел бы прибегнуть, — проговорил король, — вот его адрес.
На листке рукой мадам Елизаветы в самом деле был написан адрес:
«Господин Эджворт де Фирмонт, Паромная улица, дом № 483».
Затем, поскольку все было сказано и выслушано, он отступил на шаг, как в ту пору, когда тем самым давал понять, что аудиенция окончена.
Министры и сопровождавшие их лица вышли.
— Клери! — обратился король к камердинеру, который, чувствуя, что ноги отказываются ему подчиняться, привалился к стене. — Клери, пойдите узнать, готов ли обед.
Клери отправился в столовую, где застал двух членов муниципалитета; те прочитали ему приказ, который запрещал королю пользоваться ножами и вилками. Только один нож предполагалось доверить Клери, чтобы он мог в присутствии двух комиссаров разрезать своему господину хлеб и мясо.
Приказ был еще раз прочитан королю, потому что Клери наотрез отказался сообщить ему о принятой мере предосторожности.
Король разломил хлеб руками, а мясо — ложкой; вопреки своей привычке, он съел совсем немного; обед продолжался всего несколько минут.
В шесть часов доложили о приходе министра юстиции. Король поднялся ему навстречу.
— Сударь, — сказал Гара, — я отнес ваше письмо в Конвент, и мне поручено передать вам следующее:
«Людовик волен вызвать служителя церкви по своему усмотрению, а также увидеться со своими близкими свободно и без свидетелей.
Нация, будучи великой и справедливой, позаботится о судьбе его семьи.
Кредиторам королевского дома будут возмещены убытки по всей справедливости.
Национальный конвент включил в повестку дня просьбу об отсрочке».
Король кивнул, и министр удалился.
— Гражданин министр! — обратились к Гара дежурные комиссары муниципалитета. — Как же Людовик сможет увидеться со своей семьей?
— Как сказано, наедине, — отозвался Гара.
— Это невозможно! Согласно приказу Коммуны, мы не должны спускать с него глаз ни днем ни ночью.
Дело и в самом деле запутывалось; тогда, ко всеобщему удовольствию, было решено, что король примет членов своей семьи в столовой таким образом, чтобы его было видно через дверной витраж, а дверь будет закрыта, чтобы ничего не было слышно.
Тем временем король приказал Клери:
— Посмотрите, не ушел ли еще министр юстиции, и пригласите его ко мне.
Спустя минуту вошел министр.
— Сударь, — проговорил король, — я забыл вас спросить, застали ли дома господина Эджворта де Фирмонта и когда я смогу с ним увидеться.
— Я привез его в своей карете, — ответил Гара, — он ожидает в зале заседаний и сейчас будет у вас.
И действительно, в ту минуту как министр юстиции произносил эти слова, г-н Эджворт де Фирмонт появился в дверях.
XXIII
ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ ЯНВАРЯ
Господин Эджворт де Фирмонт был духовником мадам Елизаветы: около полутора месяцев тому назад король, предвидя такой приговор, какой только что был ему вынесен, попросил свою сестру порекомендовать священника, который мог бы сопровождать его в последние минуты, и мадам Елизавета, обливаясь слезами, посоветовала брату остановить свой выбор на аббате де Фирмонте.
Этот достойнейший служитель Церкви, англичанин по происхождению, избежал сентябрьской бойни и удалился из Парижа в Шуази-ле-Руа под именем Эссекса; мадам Елизавете были известны оба его адреса, и она дала ему знать в Шуази, надеясь на его возвращение в Париж ко времени вынесения приговора.