Потом он перевел взгляд на священника, стоявшего на коленях и молившегося на краю площадки.
Меж двумя стойками гильотины произошло движение: рычаг дернулся, голова осужденного показалась в зловещем отверстии, молнией сверкнула сталь, раздался глухой стук, и вдруг хлынула кровь.
Тогда один из палачей, подобрав голову, показал ее толпе, заливая площадку королевской кровью.
При этом люди с пиками взревели от радости и, подавшись вперед, стали обмакивать в этой крови кто пику, кто саблю, кто носовой платок — те, у кого, разумеется, он был, — потом все закричали: «Да здравствует республика!»
Однако впервые этот призыв, заставлявший трепетать народы от радости, угас, так и не встретив отклика. Республика запятнала свое чело несмываемой кровью! Как сказал впоследствии один известный дипломат, она совершила более чем преступление: она совершила ошибку.
В Париже наступило оцепенение, у некоторых перешедшее в отчаяние: какая-то женщина бросилась в Сену; один цирюльник перерезал себе горло; некий книгопродавец сошел с ума; отставной офицер умер от разрыва сердца.
В довершение всего, перед открытием заседания Конвента председатель вскрыл только что полученное письмо; оно было написано человеком, который просил отдать ему тело Людовика XVI, чтобы похоронить его рядом со своим отцом.
Оставались обезглавленное тело и голова, лишенная тела; посмотрим, что с ними сталось.
Мы не знаем более страшного документа, чем протокол захоронения, составленный в тот же день; он перед вами:
«21 января 1793 года, II года Французской республики, мы, нижеподписавшиеся официальные представители парижского департамента, наделенные генеральным советом департамента властью на основании постановлений временного исполнительного совета Французской республики, отправились в девять часов утра на квартиру к гражданину Пикаве, кюре церкви святой Магдалины; застав его дома, мы спросили его, принял ли он все необходимые меры, предписанные ему накануне исполнительным советом и департаментом, для погребения Людовика Капета. Он отвечал нам, что в точности исполнил все приказания исполнительного совета и департаментских властей и что все готово.
В сопровождении граждан Ренара и Даморо, викариев прихода святой Магдалины, которым было поручено гражданином кюре участвовать в погребении Людовика Капета, мы отправились на кладбище вышеуказанного прихода, расположенное на улице Анжу-Сент-Оноре; по прибытии на место мы проверили исполнение распоряжений гражданином кюре в соответствии с поручением, возложенным на нас генеральным советом департамента.
Некоторое время спустя на кладбище в нашем присутствии отрядом пешей жандармерии был доставлен труп Людовика Капета; в результате осмотра нами было установлено, что все члены на месте, голова отделена от туловища; мы отметили, что на затылке волосы острижены и что на трупе нет галстука, кафтана и башмаков; он был одет в рубашку, пикейный камзол в виде жилета, кюлоты серого сукна и пару серых шелковых чулок. В вышеозначенной одежде он был положен в гроб, опущен в могилу и немедленно зарыт. Все было подготовлено и исполнено в строгом соответствии с приказами временного исполнительного совета Французской республики; вместе с гражданами Пикаве, Ренаром и Даморо и викариями церкви святой Магдалины подписали:
Так 21 января 1793 года погиб и был погребен король Людовик XVI.
Ему было тридцать девять лет и пять месяцев без трех дней; он царствовал восемнадцать лет; он находился под стражей пять месяцев и восемь дней.
Его последняя воля так и осталась не выполнена: кровь его пала не только на Францию, но и на всю Европу!
XXIV
СОВЕТ КАЛИОСТРО
Вечером того страшного дня, пока вооруженные пиками люди бегали по пустынным и иллюминированным улицам Парижа, казавшимся из-за этого освещения еще более печальными, и размахивали насаженными на пики носовыми платками и обрывками рубашек, смоченными в крови, с криками: «Тиран мертв! Вот она, кровь тирана!» — во втором этаже одного из домов на улице Сент-Оноре встретились двое; оба хранили одинаковое молчание, но вели себя по-разному.
Один из них, одетый в черное, сидел за столом, подперев голову руками и не то глубоко задумавшись, не то переживая большое горе; другой, судя по одежде — деревенский житель, большими шагами мерил комнату, мрачно поглядывая перед собой, наморщив лоб, скрестив на груди руки; но всякий раз, пересекая комнату по диагонали и проходя мимо стола, он украдкой вопросительно взглядывал на товарища.