Оба собеседника удивленно взглянули на Калиостро.
— Да, — продолжал тот, — вы оба не принадлежите к какой-либо партии, вы поступаете по велению сердца. После смерти короля партии столкнутся друг с другом и, столкнувшись, будут стремиться друг друга уничтожить. Которая из них падет первой? Этого я не знаю; однако мне известно, что все они погибнут одна за другой; следовательно, уже завтра, Жильбер, вас обвинят в излишней мягкости, а послезавтра — впрочем, может быть, еще раньше, вас, Бийо, обвинят в чрезмерной жестокости. Можете мне поверить, что в надвигающейся схватке между ненавистью, страхом, жаждой мести, фанатизмом мало кто уцелеет: одни запятнают себя грязью, другие — кровью. Уезжайте, друзья мои! Уезжайте!
— А как же Франция? — проговорил Жильбер.
— Да, а Франция-то как же? — эхом отозвался Бийо.
— Францию в физическом смысле можно считать спасенной, — отозвался Калиостро, — внешний враг разбит, внутренний — мертв. Насколько опасен эшафот двадцать первого января для будущего, настолько он в настоящем представляет собой безусловную, огромную силу: силу безвозвратных решений. Казнь Людовика Шестнадцатого обрекает Францию на месть монархов и дает республике судорожную и отчаянную силу обреченных на смерть наций. Возьмите, к примеру, Афины во времена античности или Голландию в новое время. Соглашениям, переговорам, нерешительности начиная с сегодняшнего утра положен конец; революция в одной руке держит топор, в другой — трехцветное знамя. Можете ехать со спокойной душой: раньше чем она опустит топор, с аристократией будет покончено; прежде чем она выпустит из рук трехцветный флаг, Европа будет побеждена. Уезжайте, друзья мои, уезжайте!
— Бог мне свидетель, — вскричал Жильбер, — что, если грядущее, которое вы мне пророчите, и впрямь будет таковым, я не буду жалеть, покидая Францию; но куда же мы отправимся?
— Неблагодарный! — воскликнул Калиостро. — Неужели ты забыл о своей второй родине — Америке! Неужели ты забыл ее огромные озера, девственные леса, бескрайние, словно океаны, прерии? Разве не можешь ты отдохнуть, разве не нуждаешься ты в отдыхе среди природы после этих страшных общественных потрясений?
— Вы поедете со мной, Бийо? — спросил, поднимаясь, Жильбер.
— А вы меня простите? — шагнув навстречу Жильберу, проговорил Бийо.
Они обнялись.
— Мы едем, — решил Жильбер.
— Когда? — осведомился Калиостро.
— Да… через неделю.
Калиостро покачал головой.
— Вы уедете сегодня же вечером, — возразил он.
— Почему?
— Потому что я уезжаю завтра.
— Куда же вы едете?
— Придет день, и вы об этом узнаете, друзья!
— Однако как нам уехать?
— «Франклин» через тридцать шесть часов отплывает в Америку.
— А паспорта?
— Вот они.
— А мой сын?
Калиостро пошел к двери.
— Входите, Себастьен, отец зовет вас, — пригласил он.
Молодой человек вошел и бросился отцу в объятия.
Бийо горестно вздохнул.
— Нам не хватает лишь почтовой кареты, — заметил Жильбер.
— Моя карета заложена и ждет вас у дверей, — отозвался Калиостро.
Жильбер подошел к секретеру, где хранились их общие деньги — тысяча луидоров, — и зна́ком приказал Бийо взять свою долю.
— Денег-то нам хватит? — спросил Бийо.
— У нас их больше чем нужно на покупку целой провинции.
Бийо в смущении стал озираться по сторонам.
— Что вы потеряли, друг мой? — спросил его Жильбер.
— Я ищу одну вещь, которая, по правде сказать, мне ни к чему, потому что я все равно писать не умею.
Жильбер улыбнулся, взял перо, чернила и бумагу.
— Диктуйте, — предложил он.
— Я бы хотел попрощаться с Питу, — объяснил Бийо.
— Я сейчас ему напишу.
И Жильбер исполнил свое обещание.
Когда была поставлена последняя точка, Бийо спросил:
— Что вы там написали?
Жильбер прочел:
«Дорогой Питу!
Мы покидаем Францию — Бийо, Себастьен и я — и все трое нежно обнимаем Вас.
Надеемся, что, возглавляя ферму Бийо, Вы ни в чем не будете нуждаться.
Придет день, и мы, возможно, пригласим Вас присоединиться к нам.
Ваш друг