— Тем более для меня значительное, — прибавил Питу, — что речь идет о моем счастье!
— Так посоветуйтесь, друг мой, с господином де Лонпре: как он скажет, так и поступите.
— Хорошо, мадемуазель Катрин.
— И потом, это плохая примета, если мы поженимся, когда еще не остыла могила…
— О, — воскликнул Питу, — с той минуты как я стану вашим мужем, мне никакие беды не страшны!
— Дорогой Питу, — протягивая ему руку, сказала Катрин, — отложим свадьбу на понедельник… Вы же видите, я стараюсь примирить, насколько это возможно, ваше желание с условностями.
— Ах, мадемуазель Катрин, целых два дня!.. Как это долго!
— Ну, раз уж вы ждали пять лет… — заметила Катрин.
— За сорок восемь часов многое может произойти, — возразил Питу.
— Я не стану любить вас меньше, дорогой мой Питу, и так как вы утверждаете, что это единственное, чего вы боитесь…
— Единственное! О да! Единственное, мадемуазель Катрин.
— В таком случае… Изидор!
— Что, мамочка? — отозвался малыш.
— Скажи папе Питу: «Не бойся, папа Питу, мама тебя любит и всегда будет любить!»
Мальчик тоненьким голоском повторил:
— Не бойся, папа Питу, мамочка тебя любит, мамочка всегда будет тебя любить!
После этого Питу без колебаний отправился к г-ну де Лонпре.
Он вернулся час спустя, все уладив и заранее заплатив за погребение и за свадьбу.
На оставшиеся деньги он купил немного дров и еды на два дня.
Дрова подоспели вовремя; в этой бедной лачуге в Плё, где ветер гулял и задувал со всех сторон, можно было и в самом деле умереть от холода.
Вернувшись, Питу застал Катрин совсем озябшей.
Свадьба, как того и хотела Катрин, была перенесена на понедельник.
Два дня и две ночи пролетели незаметно; Питу и Катрин не разлучались ни на мгновение. Обе ночи они просидели у гроба.
Несмотря на то что Питу постоянно поддерживал в камине жаркий огонь, ледяной пронизывающий ветер так и гулял по всему дому, и Питу говорил себе, что если тетушка Анжелика скончалась не от голода, то прекрасно могла умереть от холода.
Наступило время выносить тело; дорога на кладбище не должна была занять много времени: дом тетушки Анжелики почти вплотную прилегал к кладбищенской ограде.
Все жители Плё, а также часть жителей Виллер-Котре пришли проводить усопшую в последний путь. В провинции женщины всегда принимают участие в траурной процессии; Питу и Катрин пошли за гробом впереди всех.
После похорон Питу поблагодарил всех за участие в церемонии от имени покойной и от себя лично; покропив святой водой могилу старой девы, все, как водится, прошли перед Питу.
Оставшись с Катрин наедине, Питу повернулся к ней и не сразу понял, куда она пропала: она стояла на коленях вместе с маленьким Изидором у могилы, по углам которой росли четыре кипариса.
Это была могила мамаши Бийо.
Кипарисы нашел в лесу и посадил Питу.
Он не хотел мешать Катрин; подумав, что, когда Катрин кончит молитву, ей станет холодно, Питу со всех ног бросился к тетушкиному дому, чтобы пожарче его натопить.
К несчастью, доброе его намерение было невозможно осуществить: утром запас дров истощился.
Питу почесал за ухом. Как помнят читатели, все оставшиеся деньги он уже истратил на дрова и хлеб.
Питу огляделся, выбирая что-нибудь из мебели, чем можно было бы пожертвовать ради удовлетворения насущной потребности.
В доме были кровать, хлебный ларь и кресло тетушки Анжелики.
Ларь и кровать хоть большой ценности и не имели, все-таки могли еще пригодиться; а вот в кресло давно уже никто, кроме тетушки Анжелики, садиться не осмеливался, так страшно оно было расшатано.
И кресло было обречено.
Питу действовал, как Революционный трибунал: не успев осудить, он принялся за приведение приговора в исполнение.
Он наступил коленом на почерневший от старости сафьян, схватился обеими руками за одну из планок и изо всех сил рванул на себя.
С третьего раза планка поддалась.
Кресло, словно почувствовав боль от этого членовредительства, издало жалобный стон. Если бы Питу был суеверным, он мог бы подумать, что душа тетушки Анжелики была заключена в этом кресле.
Но Питу верил только в одно: в свою любовь к Катрин. Кресло должно было обогреть Катрин, и даже если бы оно при этом обливалось кровью и жалобно завывало, как деревья в заколдованном лесу, описанном Тассо, то и это обстоятельство не помешало бы Питу разнести кресло в щепки.
Питу схватился за вторую планку и мощным рывком вырвал ее из расшатанного каркаса.
Кресло снова издало странный, необычный металлический звук.