Затем, когда шум шагов удалялся, она снова пускалась в путь и шла еще скорее точно торопясь вознаградить потерянное время. Наконец она дошла до стены какого то парка.
Тут она остановилась в последний раз и оглянулась вокруг.
Затем, поискав в кармане, молодая женщина вынула ключ, отворила им калитку и минуту спустя была в парке, снова тщательно заперев калитку на замок.
Это был один из тех садов, в которых искусство сумело, так сказать, дополнить природу. Между деревьями виднелось небо, сиявшее звездами.
Но молодая женщина, казалось слишком привыкла к красоте этого сада, чтобы обратить на него какое нибудь внимание.
Она поспешно пошла по аллеям, стараясь держаться в тени деревьев, чтобы не быть видимой. Впрочем, эта предосторожность была, кажется излишней, потому что ни малейший шум не доказывал, чтобы в парке мог кто нибудь быть.
Она продолжала идти.
Наконец она сделала движение удовольствия: перед ней был, на зеленой лужайке, небольшой, прелестный киоск, она поспешно пошла по направлению к нему и толкнула дверь, которая отворилась.
Внутри киоска была круглая комната, вся обитая голубой шелковой материей.
Софа и несколько кресел составляли всю меблировку комнаты, вместе со столом, уставленным фруктами.
Еслибы по стенам не было развешано различных родов оружия, то можно–бы было счесть себя в будуаре хорошенькой женщины, так воздух был пропитан благоуханием, так каждая безделушка доказывала утонченный женский вкус. Голубой фонарь висел на потолке.
Молодая женщина была одна.
Она первая пришла на свидание.
Движением, полным прелести, она сбросила с себя шаль и выпрямилась; казалось, что среди этой роскоши ей как–то легче дышалось.
Молодая женщина была очаровательна…. Казалось, что ей было не более семнадцати лет. Прелестные белокурые, вьющиеся от природы волосы покрывали ея головку.
Она подошла к двери и протянула шею, как–бы прислушиваясь, не идет–ли кто–нибудь, затем обернулась.
Взгляд ея выражал ум и лукавство, она любовалась на окружавшую ее роскошь.
Потом она легла на софу и приняла позу, полную прелести и кокетства.
Затем она снова встала и подошла к столу….
Казалось, она наслаждалась окружавшим ее богатством.
Вдруг она поспешно повернула голову и вскрикнула, точно ребенок, пойманный в шалости.
В павилион вошел мущина.
— Эдуард! вскричала молодая женщина, подбегая к нему и бросаясь ему на шею.
— Мэри! моя дорогая, прошептал он прижимая ее к груди и целуя ее в волосы. Я заставил тебя дожидаться, моя радость… ты не сердишься на меня?
— О! нет, отвечала она, нежно привлекая его на софу. Поди сюда, ко мне, и скажи скорее, скорее, ту большую тайну, которую ты обещался сказать мне сегодня.
Эдуард Стерман был высокий молодой человек двадцати двух лет, стройный и красивый собой. С перваго взгляда в нем был виден англичанин; но если–бы не его рост, то его можно было принять за мальчика, так кротко было выражение его лица, столько доброты и невинности было в его глазах.
С двадцати лет, его богатый отец потребовал, чтобы сын принимал участие в делах.
Между тем молодой человек не чувствовал ни малейшаго призвания к такого рода занятиям: его мечтательное воображение и детство влекло его к поэзии. Начитавшись Байрона, он смотрел с презрением на свои коммерческия занятия. Его душа, открытая для всяких благородных чувств, не понимала жизни, всецело посвященной материальным выгодам. Он мечтал, и сам считал себя поэтом, и находил, что это не значить быть ленивым.
Но эти идеи, которыми разгорячалось воображение Эдуарда, не находили себе ни малейшаго отголоска в холодном Джордже Стермане, эсквайре, человеке с довольно узкими понятиями, который нисколько не щадя мечтаний своего сына, нашел, что для того, чтобы вылечить его от них, довольно употребить в дело свою отцовскую волю.
Эдуард наследовал свою мечтательность от матери, но вместе с тем она внушила ему полнейшее уважение к воле отца, поэтому молодой человек хотя и старался всеми силами убедить отца, но делал это самым покорным тоном; но отец, который, так сказать, состарелся среди своих дел, который уважал только те качества, которыя имеют цену на бирже, отказался от всякой уступки со своей стороны и чтобы покончить с постоянными просьбами сына, покорная форма которых делала их только более несносными для него, старик Стерман поручил коммерческое воспитание сына одному из своих друзей в Гваделупе.