- Пришёл? – суровым взглядом посмотрел на него граф.
- Да, барин, то есть, Ваше сиятельство, - с готовностью, словно только и ждал этого вопроса, ответил тут же. В голосе, как ни силился скрывать, явно прозвучали нотки испуганности, да иначе и быть не могло, барин он и есть барин.
- Страху натерпелся? Да ладно, скрывай – не скрывай, знаю, натерпелся. Но не наказывать буду, - тут граф сделал многозначительную паузу, прямо в глаза глядя Ефрему, как если бы решал: посвящать или нет, и лишь затем начал издалека: - Ефремушка, помнишь госпожу?
- Как не помнить, Ваше сиятельство? Душа – человек была, - выпалил Ефрем, из желания угодить барину, а после, и вправду припомнив графиню, что даже голоса ни на кого не повышала.
- Да, прекрасная женщина была, бесценная, всё бы отдал, чтобы вернуть, - с тяжёлым выдохом произнёс граф. – Но, Ефремушка, жизнь-то не кончилась на том. Сам видишь, наследника или наследницы не имею, а годы идут… И кому я оставлю, нажитое немалым трудом, имущество, поместье? Та же дворовая челядь, что едва ли способна жить самостоятельно. Никто ход времени не отменял…
- Что правда, то правда, Ваше сиятельство, - не понимая, к чему клонит граф, поддакнул Ефрем.
- Тут, Ефремушка, вот какое дело… Приметил я фотографию одной зазнобы, будучи в гостях у одного из друзей… Засел мне в душу её образ, - растягивая слова, произнёс граф, ещё не вводя в курс дела Ефремушку, отчего тот стоял, не зная, что делать. Присесть-то, граф не давал разрешения. Что-либо отвечать, так тоже, как бы нечего, оставалось ждать, что дальше скажет барин.
- Что молчишь-то, Ефремушка? – обратился к нему граф и пристально посмотрел на него, словно впервые видел. Он же, невысокий, да и узкокостный, стоял перед ним навытяжку. С некоторых пор Ефремушка взял в привычку отращивать бороду, что поначалу не совсем понравилось Их Сиятельству, но в задуманном графом предприятии, могло сыграть хорошую службу.
- Так, я, барин, слушаю, - ответил Ефремушка. – Вы же изволили думать, так стало быть, я чтобы не мешать и молчал.
- Всякий раз ведь выкрутишься, наглец ты, этакий, - и сам себе рассмеялся.
- В общем так, Ефремушка, предприятие тебе предстоит серьёзное. Как будешь выполнять, твоё дело, но сработать надо. Покуда я буду наводить справки, ты подумай над решением.
- Ваше Сиятельство, да я в любую минуту готов, лбом расшибусь.
- Ну это, конечно, излишне. Но сноровка требуется немалая, да и наблюдательность тоже. Невесту желаю выкрасть, - откровенно сказал ему граф. Но более, ни одного слова.
Ефремушка вслед за барином, тоже впал в задумчивость. И было от чего, это тебе не булочки у торговки базарной украсть, тем паче при скоплении толпы, галдящей на всякий лад, не хуже тех же гусей, подгоняемых хозяином, что могла оплеухой наказать, а в этом вопросе и каторга в Сибирь на долгие годы могла замаячить и причём реально, здесь голова требуется ясная. Или и того похуже, не дай Бог, попадёшься, смерти не миновать, а до этого будут бить, чем ни попадя, безо всякой на то жалости.
Граф, приглядываясь, прикидывал: справится ли он один? Или двоих снарядить? Но тут опять затруднение возникает: чем больше людей вовлечено в задуманное предприятие, тем меньше шансов оставить всё это в тайне: авось, кто-то из посвящённых, да проболтается. Ему-то сие ничем не угрожает, лишь лёгкая тень, может статься, коснётся немного, а предприятие, почитай, пропало. Да ещё не ровен час и Ефремушки, верного слуги лишится, это уж как пить дать.
Никакой адвокат и никакие деньги не помогут отвести беду от Ефремушки, да и станет ли он за него кланяться, это ещё под вопросом и, вообще, лучше избегать этих препятствий. И эта закавыка заставляла ломать голову над решением, как лучше всего поступать. Фотографию зазнобы, он под каким-либо предлогом вполне выпросит, иначе и быть не может, барон-то по старой памяти ещё должен ему остался, а возвращать граф не спешил, ждал более удачного случая, который нынче, как раз и наступил. И было бы большим грехом, а уж каким упущением, не воспользоваться представившейся возможностью, учитывая, что барон не очень-то любил расставаться с деньгами. До последнего тянул с возвратом, надеясь, что забудут или простят по доброте душевной, и если никак не получалось по-другому, с огромным нежеланием возвращал, при этом сумму пересчитывал не один раз.