Я создан богом для отчаяния. Заперт в свою ненормальность. Ненавижу нормальных. Теперь можно перестать скрывать очевидное. Я не смог преодолеть ограниченность своего мозга. Кто-то должен был сказать мне эти слова. Мне пришлось сказать их себе самому.
Оказалось, что я не способен думать. Это унизительное ощущение. Но мне пришлось примириться с ним, как со своей смертью. Оказалось, что мои усилия бесполезны для творчества. В своих усилиях я могу быть только жалок.
Я погружен в свою ограниченность. Я себе тупым не нужен. Но я могу быть только тупым. Я узнал, что не могу быть писателем.
Я не успеваю жить. Неумные размышления отвлекают меня от жизни. У меня нет способностей для творчества. Даже если я буду пить чай. Даже если я напечатаюсь. Это лишь подтвердит мое упорство. Но все знают, что я бездарен. Я тоже знаю. Все мое творчество – всегда имитация. Бог создал меня тупым. И ему не увернуться от слов моей обиды.
Я легко пренебрегаю жизнью ради творчества. Но я оказался убедительно бездарен. Я не способен на жизнь. Пытаюсь заменить жизнь творчеством, но у меня не получается. Даже если я встану с утра. И после недолгой пробежки сяду за компьютер. В моей голове не появится ни одна мысль.
Старательно пишу неумные тексты. Никому не интересны подробности моей глупости. Молча сижу наедине со своими мыслями. Иногда записываю возникающие мысли. Их не следует показывать посторонним. Я трачу время жизни на описание подробностей своего отчаяния.
Смерть не пугает меня. Смерть не сделает меня ничтожнее, чем я есть. Я смогу отдохнуть от слов. В этом удобство смерти.
Я пишу история моего унижения. Мне необходимо рассказать богу о том, как он унизил меня. Бог унизил меня глупостью, слабостью. Слабым я не нужен даже самому себе. А я могу быть только слабым.
Не смогу жить на писательство. Это не всегда удается умным. У графомана нет шансов. Я всегда был графоманом.
Очень унизительно проживать жизнь графомана. Но я знаю, что у меня не будет другой жизни.
Я обязательно сотру все написанное. Не следует никому показывать проявление своей ограниченности.
Однажды я вообразил, что смогу изменить свою судьбу с помощью слов. Пока это мне не удалось. Двадцать лет усилий уходят в пустоту. Но теперь я отношусь к этому спокойно. Мои писания стали лишь психотерапией. Я перестал завидовать умным. Я узнал, что это бесполезно. Равнодушный бог создал меня графоманом.
Меня невозможно унизить больше, чем меня унизил бог. Мой мозг заложен в голову, которая плохо снабжается кровью. Я не могу изменить свою физиологию. Бег по утрам в этом случае оказывается бесполезен.
Я лишь поддерживаю свою физиологию и не создан для другого. Все остальные мои усилия бесполезны. Честно стараюсь каждый день. Однажды я вообразил, что усердия достаточно для творчества. Я ошибся. Теперь все обязаны посмеяться над графоманом.
Они смеются в спину. Я хочу привыкнуть к своим унижениям. Я знаю, что у меня не будет другого будущего.
Я был ничтожеством раньше. Почему я вообразил, что изменился? Лишь стал более взрослым ничтожеством. В моей графоманской жизни мое – только творчество. Все остальные мои действия лишь подражание и имитация.
Я никогда не начинаю разговор первым. Мне позволено лишь отвечать на слова, которые обращены именно ко мне. Никто не слышит меня, когда я пытаюсь участвовать в чужом разговоре.
Я занимаюсь не творчеством. Лишь подробно описываю свои патологии.
Маленький дурачок неловко копошится в своих разочарованиях. Это может быть лишь подтверждением диагноза, но никак не творчеством.
Постоянно занимаясь бегом, я оказался слабее всех. Я мог умереть 24 сентября 2015 года. Я был без сознания в течение пяти минут. Меня вернули к жизни случайно.
Я начинаю ненавидеть бога. Жизнь на грани смерти неудобна для меня. Бог не оставил мне ни шанса. Ничто не держит меня здесь. Очень унизительно узнавать, что совсем ничего. Я одинок здесь. Мне придется быть одному там.
Иногда в этой жизни следует притвориться. Но я притворяюсь всегда. Мне настоящему не уцелеть.
Я был жалок в институте, когда даже не смел заговорить с понравившейся мне девушкой. На первую работу меня устроил отец. Без его вмешательства меня не хотели брать. Из налоговой меня забрали в армию, где моим прозвищем было «девка». Я не знаю, что может быть унизительней. А я с этим жил. Вся моя жизнь – лишь череда унижений. В сорок пять я унижен опять, когда потерял сознание при всех. Я бегающий по пять километров в день и вообразивший, что со здоровьем у меня не может быть проблем.