— Да, как ты посмел? Как ты мог? — папа начал с высокой ноты.
— Пап, перестань. Что я такого сделал? Что значит «посмел»? Это, ведь, и мой дом.
— Вот именно, это твой дом, и я не позволю тебе сюда кого попало водить …
— Почему это кого попало? Ты ее не знаешь …
— Не знаю и знать не хочу … Порядочные девушки не пойдут … Я в твоем возрасте никого …
— Вот именно … ты в моем возрасте «никого». В этом, видимо, между нами разница.
— Да, как ты смеешь? Вместо того, чтобы заниматься такими вещами …
— А тебе не кажется, что это не твое дело. Видит бог, я не хотел, чтобы так вышло. Моя девушка не заслужила твоих замечаний и тебе впредь следует от них воздержаться.
— Я, что, не могу в своем доме …
— Пап, оставь этот тон. Не надо со мной так разговаривать. Я — не ребенок.
— Ax, ты не ребенок? Женщин домой водишь? На это много ума не надо. Если бы мама видела … я ей не скажу ничего. Только этого ей не хватало. Уважение надо иметь …
— Можешь сказать. Мне все равно.
— Как это тебе все равно?
— Пап, хватит …
Что ж, по большому счету отец был прав. Не в том, разумеется, смысле, что Гриша «осквернил свой дом и ему должно быть стыдно», а просто ситуация получилась слишком гротескная, Гриша и сам в нее попал, а главное, ни в чем не повинную девчонку втравил. Это было непростительной ошибкой, повторять ее не стоило.
Время учебы в институте было для них обоих в смысле женщин самым насыщенным. Ребята упивались вседозволенностью, легкостью отношений, тем особым состоянием души, когда можно делать то, что хочется без напряжения и усилий, когда все кажется головокружительной игрой без правил. Как им было легко, интересно играть в плейбоев. Нервная, рискованная, интенсивная, наглая, упоительная игра. Гриша с Валерой привлекали девушек, им почти ничего не надо было делать, девчонки сами шли к ним в руки. Начались одноразовые пьяноватые контакты, когда ребята даже не делали усилий, чтобы запомнить имена подруг. Общежитские комнаты, где посередине всегда стоял неопрятный стол с неубранной посудой, а иногда на соседней кровати кто-то валялся. Какие-то чужие дачи, с остывающей к утру печкой, прогулками по заснеженным дорожкам, или летнему росному саду, ранними электричками с хмурыми невыспавшимися пассажирами. Родители давно перестали спрашивать, где они были, с кем. Единственное, что родителей тревожило — это их учеба. Но с учебой было все нормально, ни Гриша, ни Валера не были дураками, они всегда знали «край». Курили травку, но никогда бы не стали колоться, пили много, но ни разу не попали в серьезную неприятность в невменяемом состоянии, знакомились и расставались с девушками, умудряясь не влипать в затяжное и выматывающее душу выяснение отношений. Девушки, видимо, каким-то образом чувствовали, что «не на тех напали», что не надо воспринимать Гришу с Валерой своими возлюбленными, которые станут их мужьями. Честно говоря, справедливости ради надо отметить, что ни Гриша ни Валера никому не клялись в вечной любви, и никому не предлагали жениться.
Думая об этой поре их жизни, Гриша вспомнил один характерный эпизод. Была компания балетных девочек из хореографического училища, какая-то старая большая квартира на Петровке. Еды было мало, но все крепко выпили. Девчонки хотели танцевать, смеялись над их неловкостью, которая их, видимо, привлекала. Друзья, сильные и спортивные, совершенно не походили на балетных мальчиков. Было уже где-то около двенадцати, люди стали расходиться. Ни Грише ни Валере и в голову не пришло ехать домой. У Валеры был запасной ключ от однокомнатной квартиры Наташки-стюардессы. Тот их давний неприятный эпизод с несостоявшейся близостью был давно забыт. Дружба осталась, они оба ею дорожили, хотя деловое содружество пошло на спад. В институте ни тот, ни другой уже не решались толкать «товар». Опасно и «того» не стоило.