Сципион Эмилиан отошел от неистовствующей толпы, прислонился к колонне. Голова шла кругом. Он видел полунагую жрицу с окровавленными грудями, смотрел на ее голые ноги, обутые в сандалии, на волосатые ноги жрецов, и отвращение к этим людям наполнило его сердце. Он хотел остановить безумную пляску, сделал шаг, другой… Но пляска уже прекратилась; жрица, захлебываясь словами, пророчествовала.
— Тучи над Римом, — звенел ее свежий голос, взметаясь и падая, — тучи над республикой… Где ты, объединитель народов, гроза варваров, владыка мира? Ты спишь, проснись!.. Есть еще у нас Сципионы, будут величайшие мужи! Они вознесут Рим на такую высоту… О, Беллона, Беллона! Помоги нам, спаси Рим!
Она замолчала и, подойдя к полководцу, обвила его шею голыми руками:
— Беллона обнимает тебя, своего сына. Поцелуй, вождь, мать и гордись: ты заслужил триумф!
Сципион прижал свои губы к теплым губам жрицы, чуть не задохся от ее долгого поцелуя.
— Обращаюсь к сенату за получением триумфа, — сказал он, — и если я достоин…
— Заслужил, заслужил! — загремел весь храм. Назика сказал громким голосом:
— Сенат награждает тебя прозвищем Нумантийского.
Эмилиан вышел из храма с затуманенной головой: он не был еще дома, но идти туда не хотелось, однако мысль, что Семпрония ждет его, считает часы, минуты, мгновения, смягчила его сердце. Он вздохнул, стараясь не думать о Лаодике, и быстро направился к Палатинскому холму.
Семпрония встретила мужа смехом сквозь радостные слезы: она обнимала его, целовала ему руки, спрашивала о здоровье; он отвечал спокойно, холодно, и она с ужасом видела, что Публий тот же: каким уехал, таким и вернулся.
Схватила его за руки, с тоской заглядывала в глаза:
— Скажи, что с тобою? Ответь честно: любишь меня или нет?
Сципион молчал, отвернувшись; мускул играл на правой щеке.
— Публий!
Он молчал.
— Не любишь? Я так и знала… Но почему, почему?
— Не спрашивай, — глухо сказал он, — и не пытайся узнать…
Она побледнела:
— Любишь другую?
Он ласково обнял жену, погладил ее руки:
— Хочешь — будем друзьями?
Вырвалась из его объятий, крикнула:
— Ты не отвечаешь, Публий! Я хочу знать! Зачем ты меня мучаешь?
Он подумал, взглянул на нее с сожалением:
— Да, я люблю другую.
В атриуме наступила тишина. Эмилиан стоял с опущенной головой, не осмеливаясь взглянуть на жену, точно совершил преступление, а Семпрония сидела, уронив голову на руки, и слезы капали на мозаичный пол. Потом она встала и, не глядя на него, скрылась за пологом, отделявшим таблин от атриума.
«Она даже не спросила, кого я люблю», — подумал Сципион, но вошел Полибий, и мысли его приняли другое направление.
— Слава богам! — вскричал старик, сжимая его в объятиях и с отцовской нежностью целуя в лоб. — Вот и ты! Сколько долгих месяцев мы были без тебя!
— Но мы беседовали в письмах, дорогой учитель! Я получил сочинения Гиппарха Никейского в целости. Благодарю тебя, что ты прислал мне…
— А ты обратил внимание на список звезд? Они распределены по величинам с указанием места каждой на небе…
Они поговорили о Нуманции, о Риме, и Эмилиан поспешил уйти:
— Будь добр, передай Семпронии, что я к вечеру вернусь…
— Не могу ли я тебе сопутствовать?
— Прости, но я ухожу по неотложным делам.
Очутившись на улице, Сципион отпустил раба, который дожидался его перед домом, и углубился в узенькие улички.
После долгой ходьбы он очутился перед домом Лизимаха и, приказав рабу не предупреждать хозяев о приходе, вошел внутрь.
В атриуме и таблине было тихо — ни голоса, ни звука. Он прошел на цыпочках в перистиль, спустился в сад.
— Госпожа дома? — спросил он встретившуюся старуху-рабыню.
— Матрона уехала, — ответила рабыня, называя по-римски свою госпожу «матроной», — а дочь ее там, за кустами…