Когда Верлас смог более или менее свободно вдохнуть и протереть заляпанные землей глаза, то понял, где оказался. Он стоял на коленях на краю ямы, разверзшейся прямо посреди мощеной дороги. Вокруг полыхали языки пламени, горели тела слуг твари, повсюду было разлито масло из светильников. Бой был проигран. Выжившие, их было немного, стояли в ряд, кто-то из них, как Верлас, был на коленях. Разглядеть среди уцелевших знакомые лица пока не удалось, глаза щипало от попавшей в них земли, требовалось время, чтобы привести их в порядок. На некотором удалении от них плотной подрагивающей толпой сгрудились кузнечики. Они были повсюду, поэтому надеяться на побег было бессмысленно.
«Да, хорошо нас отделали. И что будет дальше?»
Ответ последовал незамедлительно, раздался рев, похожий на тот, что издают моржи, и над Верласом навис силуэт твари.
«Почему я?» – успел подумать наемник, когда чудовище схватило его двумя руками за шею и подняло над землей.
Глаза вмиг стали видеть значительно лучше. Он невольно вздрогнул, увиденное заставило сжаться сердце Верласа. Белая кожа, покрытая слоем прозрачной отвратительной пахнущей слизи, приоткрытый рот гадины обнажал острые, как лезвие ножа, зубы, между которыми извивалось нечто отвратительное, похожее на клубок копошащихся червей. Тварь плотоядно буравила человека своими выпученными глазищами.
Шея наемника внезапно полыхнула огнем.
Чудовище разинуло пасть и издало свистящий звук, а потом рухнуло на остатки мощеной дороги, увлекая за собой наемника.
Часть V Глава 11. С ног на голову
Красиво то, что греет душу,
Нежно, что расслабляет нас.
И не бывает радость грустью,
И день не ночь, светло в дня час.
Таск вошел в одну из комнат для дознания, следуя за Руфом. Тут царил полумрак. В лицо пахнул резкий запах серы. Посреди помещения имелся широкий стол, в котором были вмонтированы цепи с кандалами. Возле него находились две пары стульев, прикрученных болтами к полу, и еще один небольшой столик, на котором лежали какие-то свертки. Какие-то конструкции находились у противоположной входу стены, но разглядеть их не получалось, чахлый свет не добивал так далеко.
В комнате для дознания Саваат раньше никогда не бывал, и увиденное произвело на него гнетущее впечатление. Он бессознательно поставил себя на место того, кого опрашивали, представив, как его принуждают говорить, проделывая с ним всякие не самые приятные вещи. Это заставило его содрогнуться.
«Вот же и угораздило меня встать во главе изуверов».
В комнате помимо вошедших находились двое. Один был канут, на котором поверх форменной одежды красовался фартук из грубой кнезовой кожи, и пленный, полностью обнаженный, широкоплечий, с горбом на шее мужчина, здоровенные ручищи которого были закованы в кандалы. Черные волосы горбуна были взлохмачены, а местами свисали сосульками. Все его тело, кроме лица, покрывали множественные синяки, ссадины и кровоподтеки. Некоторые из них воспалились, и под ними зарождались гнойники.
Канут в фартуке при виде вошедших подскочил на месте и вскинул руку в приветствии. Пленный, утробно зарычал, как дикий зверь, и выхаркнул мокроту изо рта на пол, пренебрежительно посмотрев Таску прямо в лицо.
Саваату стало еще больше не по себе от взгляда этих темно-карих, пылающих ненавистью глаз.
– Мясник, встань, когда перед тобой тетронил! – скомандовал Руф и, видя, что его приказ не исполняется, потянулся за увесистой дубинкой, висевшей у него на поясе.
– Пусть сидит, – примирительно распорядился Таск, положив на руку подчиненного, взявшуюся за дубинку, свою. – Я пришел говорить и слушать, а не бить и пытать. Благо наш гость и так, как я слышал от вас же, словоохотлив. Так ведь, Мясник? Или как тебя называть?
Пленный заскрежетал губами, весь затрясся, приподнял свой зад над стулом и снова плюхнулся на него, наклонился над столом, так что не стало видно его лица.
– Что он делает? – обескураженно поинтересовался у Руфа Таск.
– Перевертывается.
– Что делает?
– Сейчас увидите и все поймете. На словах долго объяснять.
Мясник поднял голову и… Его лицо преобразилось. Оно было полно не ненависти и безумия, а достоинства с легким налетом высокомерия и даже утонченности. Образ высокородного ему очень удался.