«То-то же. Я запрещаю вам враждовать».
Пауки перестали обниматься и принялись глядеть на девочку. Ей казалось, что они поют какую-то веселую песню, но ни мотив, ни слова Леа воспроизвести не могла. Она просто знала, что пауки поют, и от этого становилось так весело.
Вдруг в коридоре послышались уверенные тяжелые шаги.
«Папа идет, – тут же поняла Леа. – Проговорился учитель! Вот пустобрех!»
Девочка быстро скомандовала и пауки, спрыгнув на пол, убежали под кровать. Сама же она легла, вернув на лицо страдальческое выражение, а на лоб – компресс-повязку.
Тук-тук-тук, отец негромко постучал в косяк, а потом аккуратно открыл дверь. Он, стараясь не шуметь, подошел и сел на край кровати, видя, что Леа не спит.
– Что случилось с моей маленькой царицей?
Девочка вздохнула.
Отец взял ее за руку и стал поглаживать ее ладонь своими большими шероховатыми пальцами, говоря:
– Как жаль, что ты приболела. А я-то хотел тебя позвать кататься на лошадях. Съездили бы к Анарикору, Зарубленному мосту. Но ты заболела.
Отец говорил и украдкой приглядывался, ожидая реакции дочки. И она не заставила себя ждать. Леа села на кровати, тряпица, как блин, плюхнулась с ее лба на постель. Глаза ребенка светились, и о недуге уже ничего не говорило.
– Папочка, а мне уже лучше! Я вот попью сейчас теплого молока, и мне станет совсем хорошо. Поехали кататься.
– Ах ты, притвора! – вскричал отец и принялся ее щекотать.
Комната Алеаланны заполнилась смехом.
Вот и долгожданная прогулка, свобода. Леа сидела на спине крепкого вороного скакуна. Алеаланна чувствовала мощь жеребца, пропитывалась его желанием скакать во весь опор. Она отдалась инстинкту животного и летела над колышущейся старой травой. Отец на гнедом жеребце еле успевал за дочерью. Он что-то кричал ей, но Леа не желала сейчас слышать слова, девочка слушала песню ветра. Как же Алеаланне было сейчас хорошо.
«Свобода!» – кричало ее сердце.
Ченезар плыл к горизонту, утомившись освещать мир людей, но Леа совсем не чувствовала себя усталой.
– Э-хей! Я лечу!
Прятавшиеся где-то среди травы нерасторопные куропатки, зазевавшись, в последний момент выпорхнули из-под копыт вороного жеребца. Конь шарахнулся в сторону, но Леа не растерялась, она крепко вцепилась в уздечку и прижалась к спине вороного, удержавшись в седле. Она сделала все верно и быстро.
– Ха! – выкрикнула девочка. – Быстрее, мой хороший, быстрее!
И жеребец нес ее в бескрайние гральские поля.
Вот силы коня начали иссякать, и он стал замедляться, переходя на умеренный, спокойный темп. Тогда отец настиг ее.
– Леа, о чем ты думаешь?! Зачем было так быстро гнать? Ты же могла не справиться с вороным! Ух, если бы ты была не…
– … девочка, то мне бы не поздоровилось, – закончила за отца она.
– Это еще мягко сказано. Ладно, поедем к Зарубленному мосту, напоим лошадей, а сами немного походим.
Леа ничуточки не устала, но спорить с отцом не стала.
«К мосту, так к мосту».
Девочка хотела пришпорить коня, принудив его вновь сорваться в галоп, но не тут-то было, вороной заупрямился, недовольно захрапев. Она повторила попытку. Наконец жеребец взвинтил темп, заставляя ветер громче петь свои песни.
Поле окончилось внезапным обрывом-спуском, ведущим к Анарикору. Его бурные темные воды еще не полностью скинули оковы зимы. По его руслу плыли тысячи средних и малых льдин. Движение льда завораживало. Соприкасаясь, глыбы издавали причудливый треск, словно медведь пробирается через молодой березняк. Леа, натянув узду, заставила коня встать на месте. Отец подъехал и остановился рядом. Они молча смотрели на ледоход.
– Когда я был маленьким, – заговорил отец, – я любил с другими детьми высокородных любоваться ледоходом. Это завораживает. А еще мы катались на льдинах, запрыгивали на них, и река несла нас вниз по течению. Бывало уносило так далеко, что только к ночи возвращались домой.
Теолон мечтательно поглядел на русло тянущейся к югу реки и тут спохватился:
– Но ты даже не думай заниматься моими глупостями! Скакать по льдинам очень опасно!
– Конечно не буду, папочка.