Подойдя к группе, стоявшей на левом берегу, Итель для того, чтобы пройти по мосту, использовала свои таланты, это позволило ей и ее спутнику благополучно миновать канутов. На стороне Башни их ждали с распростертыми объятиями. Шестеро из немиторов и столько же наемников стали сопровождать их в пути.
Когда бывший раб забывал о своем странном положении, то он начинал с любопытством таращиться по сторонам, ведь он был в местах, где ему никогда не доводилось бывать.
Зима шла своим чередом, выпавший снег таял, и снова снежные мухи кружили над головой. Ченезара заслоняла облачная хмарь, но иногда ему удавалось пробиться сквозь тягучую преграду. В этот миг он окрашивался в яркие праздничные тона, которые согревали уставшую от слякоти и холодов душу бывшего раба.
Ветер дул в спину, это помогало идти быстрее. Он подталкивал людей, торопя их. Но Мелем несильно желал оказаться в доме жрецов. Здесь, среди полей и холмов, он, хотя и был подневолен, но не так остро ощущал зависимость. Можно было посмотреть вдаль и увидеть на холме сиротливую рощицу, попрощавшуюся с листвой, над головой пролетали свободолюбивые птицы. Не было стен и ощущения обреченности.
Стоило пересечь Анарикор, и местность стала заметно более холмистой, иногда у дороги встречались высокие валуны, с завистью поглядывающие на людей, которых ждало тепло домов, а камням тепла ждать было еще ого-го сколько, лето еще нескоро придет на поля Гралии.
На тракте, мощеном камнем, копыта коней издавали причудливое поцокивание, сливающееся в причудливый перестук-песню. Поймав ее мотив, бывший раб принялся напевать ее себе под нос. Музыка несла с собой покой, но неосторожные взгляды в сторону немиторов или Итель, внимательно следящих за каждым его жестом, выводили Никто из мимолетно пойманного душевного равновесия.
Ближе к вечеру странная процессия встала на отдых возле огромного дуба, тянувшего свои витиеватые руки к небу, словно в мольбе, стоящего немного в стороне от тракта, на склоне покатого холма. У подножья великана наемники в достатке смогли найти хвороста, немного отсыревшего, но все же вполне подходящего для костра, который уже скоро согревал уставших путников, готовящих на огне нехитрую походную еду. В котелке кипятили воду, на ножах в пламени коптили куски хлеба, полоски вяленого мяса, запекали в углях картофелины. У костра люди вели житейские разговоры – о доме, урожае, детях и женах, погоде, превратностях судьбы. Итель же сидела в стороне от всех, сосредоточенно смотря куда-то на запад, не обращая на Мелема никакого внимания.
«Вот посмотришь на них, – размышлял Мелем, – и не скажешь, что они могут причинить мне зло. Люди как люди, только служба у них нехорошая, пакостная. Вот даст им какой-нибудь зерт приказ убивать да измываться над другими, так вмиг не узнаешь этих семьянинов и хлебопашцев. Не успеешь глазом моргнуть, как из тебя дух вышибут. Страшное дело. Но ведь посмотришь – хорошие на вид, ведь точно детям своим колыбельные на ночь поют».
И Мелем представил, как каждый из его спутников поет на ночь своему ребенку.
Эту песенку напевали во всех Гралиях, в Замнитуре, у горцев, в домах высокородных, свободных и рабов. Все дети слышали на ночь эти слова, и под напевы родителей или кормилиц погружались в сладкие объятия сна.
Как только окружающие Мелема люди предстали перед ним поющими колыбельную, то разом чужие для него стали не чужими вовсе, своими, знакомыми. Осознание этого невольно заставило бывшего раба улыбнуться.
Всех мужчин, что были рядом, Мелем представил поющими, а вот единственную женщину, что ехала среди них, он не смог представить в роли матери. Мелем смотрел на нее и ему все больше и больше казалось, что что-то в этой красавице не так. Он не понимал, что, но явственно чувствовал нечто неестественное, присутствующее в ее образе.