В гарлионе все было приготовлено к продолжению показательных казней. На той же площади, где была убита Фенедроппа Фернетет, а потом проходила траурная процессия по ее кончине, а также прощались с закрытым гробом, где якобы лежало тело Теберона Керия, ожидали своих избранников позорные столбы, дыбы, плахи. Народу поглазеть на кровавое представление собралась тьма. Таску выпала «честь» прийти на проклятую площадь в числе сил, призванных охранять место казней.
Фелил О’Луг снова возглавил представление, в котором ему помогали стражники из Яилитсаба. Головы изменников секли без счета. Многих четвертовали или забивали кнутами до смерти. Толпа смотрящих на все это безмолвствовала.
Потом Таск снова пережил ужасные минуты, когда из рядов, стоящих с ним высокородных, распорядились вывести десятка два чем-то провинившихся его сослуживцев и насадили их на колья прямо тут, на площади, которая к этому временя была полностью залита кровью. Те из зрителей, что стояли в первых рядах, были с ног до головы забрызганы красными каплями, среди них был и Саваат. Он не понимал, почему не казнят его, ведь он-то точно заслужил смерти.
Таск смотрел на мучившихся в агонии людей на кольях. Последние из казненных только что стояли с ним плечом к плечу, а вот уже корчатся в предсмертной агонии. Каждое движение загоняло кол все глубже и глубже в плоть, приближая неминуемую кончину. Саваат встретился взглядом с глазами какого-то совсем юного голубоглазого паренька, тот впился глазами в него, словно Таск был спасением от неизбежного. Но вес заставлял кол вгрызаться в его тело. Саваат не мог больше смотреть и отвел взгляд в сторону. Тут же раздался протяжный вой. Таск мог поклясться, что он исходил от того паренька, который потерял последнюю опору, помогающую ему бороться за жизнь, взгляд другого человека.
Таких расправ Таск еще не видел. Да, ему приходилось слышать разные рассказы, но на его памяти великий гарл лишь единожды до сегодняшнего дня массово казнил провинившихся, да и то с плохими для себя и для страны последствиями. И тут такая кровавая баня.
После расправы над высокородными пришел черед жрецов.
«А их то за что?» – недоумевал Таск, как впрочем и многие из толпы.
Фелил О’Луг дал ответ на этот вопрос. Оказалось, они тоже пошли на измену. С одной стороны, все стало ясно, но с другой… Ведь жрецы не присягали великому гарлу, в отличие от высокородных, да и находились они во власти совета старейшин из Башни Драхмаала. Но никто из присутствующих на площади об этом даже не пикнул. Все неотрывно следили за бойней. Многие замерли в ожидании того, что вот-вот придут и по их души.
Потом казнили жалкие остатки из оставшихся мятежников. Это, скорее всего, прошло бы незамеченным, если бы не тот факт, что Лита Леоват, ведьма Ли, единственная дочь Калия Леовата, наместника Блува, была милована. Более того, имя ее рода восстанавливалось, как и владения.
Толпа настолько была ошарашена казнями, что безропотно приняла новость о миловании ведьмы. Таск обратил внимание на то, что во время казни по правую руку от Алеана сидит незнакомый высокий мужчина с густыми черными с проседью волосами, окладистой бородой и усами, его лицо, носило печать благородства. Этим человеком оказался посланник великого гарла Островной Гралии Денрия Теория, тоже какой-то Теорий. И вроде как его сестра была матерью Литы. Но обо всем этом Саваат узнал снова несколько позже.
Фелил О’Луг, продолжая озвучивать волю Алеана Леорана, меж тем все больше удивлял, объявив о том, что между Островной Гралией и Гралией подписывается союзный договор. Отныне войска островитян-ченезарцев брали на себя обязательства оказывать военную поддержку гральцам во всех ее войнах. В честь этого объявляется отриус, который должен был пройти через три дня. Представителям от каждого из высоких родов гарлиона Гралия предписывалось явиться на него, те, кто не явятся, признавались изменниками, которых следовало изловить и наказать.
На этом площадные казни прекратились. Саваат, не веря своему счастью, отправился в Гартонир, но оказалось, что его там не ждут, ведь тут расположились высокородные из Т’Бола и Клиола. Пришлось идти в дом Саваатов в гарлионе Гралия. Бродя по опустевшим ночным улочкам столицы, которая остолбеневшая от ужасов дня, замерла в безмолвии, со страхом тараща глаза-окна на безлюдные улицы, он наткнулся на пьяных в стельку ремесленников, которые обсуждали произошедшее днем на площади Правосудия. Они не могли поверить в произошедшее и, вместе с тем, радовались, да-да, именно радовались, казни высокородных. Одна из фраз этих свободных людей врезалась в память Саваату: