– Вот и закончилось время неприкасаемых высокородных, закончилось кровавой баней, пусть умоются хорошенько и запомнят, что на каждого кол найдется.
Компания свернула в проулок и растворилась в ночной мгле, а он пошел дальше, еле передвигая уставшими, заплетающимися ногами. Со стороны его сейчас вполне можно было принять за нетрезвого, но это было не так. Не помня как, Таск добрел до своего родового дома, когда уже наступила глубокая ночь. Слуги переполошились, увидев хозяина, всего запачканного кровью. Он не удосужился давать какие-либо объяснения, а, скинув верхнюю одежду и не умывшись, завалился спать прямо в холле на кушетке.
Утром началась его новая жизнь. Он словно повзрослел разом на пару десятков лет. Проснувшись поутру и отправившись умываться, Саваат обнаружил, что из зеркала на него смотрит совершенно незнакомый человек – осунувшееся лицо, местами побеленные сединой волосы, взгляд безумца.
Произошедшее с ним в последние дни просто не укладывалось в голове. Увиденные жестокости к высокородным пошатнули его представления об особом положении знатных людей. Чтобы обдумать все, требовалось время.
Три дня пролетели как кошмарный сон. К тому же снегопады и холодные ветра предрасполагали к унынию. Никто не желал видеть Таска, как и он сам кого-либо. Он даже перестал думать о Калии. Саваат решился написал письмо своему отцу Теолону, сухо и кратко изложив о произошедшем в столице и грядущем празднике. Сын заверил отца, что достойно представит род Саваатов, если только у него не будет каких-либо других распоряжений на этот счет.
В утро праздника приехали Ксандр и Антоний, старшие братья со своими семьями. Как оказалось, они гостили в Кенеге, прибыв к отцу, как-только Таск покинул его. Братья были направлены в столицу. Нехорошо, будучи в опале, сторониться возможности показать свою лояльность власти. Братья вместе со своими семьями приехали очень вовремя и кстати. В доме стало разом шумно и весело. Радость встречи родственников ничто не омрачало. Веселье лилось через край.
«Да, им-то просто веселиться. Они не стояли на площади Правосудия».
Хотя братья и их женщины и дети не были на площади, но и они знали о случившемся. Вместе с тем все, не сговариваясь, предусмотрительно решили обходить эту тему в разговорах.
День пролетел незаметно, в приятных беседах и приготовлениях к отриусу. Но буквально за полчаса до отъезда Таска охватил страх.
«А что, если это еще какая-то изощренная ловушка? Может, я приду в зал, а там, на отполированном паркете, будут стоять дыбы, плахи, виселицы. И начнется вновь казнь предателей. Ведь я же тоже…»
Саваат не смог даже в мыслях сказать, что он предатель. Ему казалось, что теперь, после расправы на площади Правосудия, мысль о своих грехах не менее опасна, чем сам грех. Одна мысль может привлечь ненужное внимание и повлечь за собой тяжкую расплату.
«Соберись, Таск, все будет хорошо, – убеждал он себя и снова начинал с подозрением размышлять о отриусе. – А с другой стороны, ведь предатели из числа высокородных, наверняка, были не только в столице, но и за ее пределами. И их следует казнить. Так что может быть лучшим поводом собрать всех, как вызвать на праздник? И ведь как гарл всех позвал... под страхом смерти! На праздник под страхом смерти не едут».
Как бы не боялся Таск, но особого выбора у него не было. С белым как мел лицом он сел в один из раторков, слегка дрожа, как если бы у него был озноб. Заметив это, жена Ксандра настороженно посмотрела на него и, прижимая своих девчонок к себе поближе, спросила:
– Таск, не приболел ли ты?
– Не беспокойся, – отмахнулся Саваат, – это просто усталость. Тяжелые дни были, я же совсем недавно вернулся из военного похода, а потом эта история с мятежом…
Отговорка не очень-то убедила женщину, и она, оберегая своих детей, поменялась местами со своей младшей дочкой, что была ровесницей Алеаланны, сидевшей ближе всех к «заразному». Саваат не стал ничего говорить, но его покоробило отношение к нему, как к больному проказой.