Мелем схватился за голову, а потом принялся лихорадочно делать движения, словно смахивает с нее какую-то грязь. Он принялся выкрикивать что-то нечленораздельное, после чего упал на колени, взрыдав. Немиторы от увиденного опешили еще больше. В тот день он так и не дошел до Башни, не увиделся со жрецом, а вернулся домой. Но и в своей обители Никто не нашел покоя. Его охватил жар, как будто он простудился. Его посещали лекари, но они не помогли. Глубокой ночью к нему пришла Итель. Вначале она что-то говорила ему, пытаясь, как предельно ясно осознал бывший раб, применить свои чары, которые так хорошо срабатывали с другими, но ровным счетом никак не действовали на Никто. Затем девушка принялась суетливо ходить по комнате, делая причудливые жесты руками, словно перебирая невидимую пряжу. Но это почему-то не показалось рабу ненормальным. Более того, ему даже подумалось, что он понимает значение действий Итель, вместе с тем, его разум отказывался воспринимать то знание, которое возникало у него, отторгая эти чужеродные истины, превращая их в картины из кошмарного сна. Девушка раздражалась, бранилась на него. Но потом успокоилась. Она села возле больного, взяла его руку в свою руку и запела колыбельную:
Баю-бай, баю-бай, спи, мой ангел, засыпай.
День прошел, конец пути, грезы ночи впереди.
Пес улегся в конуре, спит лиса в своей норе.
Птица в гнездах, рыба в тине, всяк уляжется в перине.
Баю-бай, баю-бай, спи, мой ангел, засыпай.
Мелем прикрыл глаза и ему показалось, что он сейчас находится далеко отсюда, в доме его бывшего хозяина. Никто принес дрова для печи и теперь вправе немного погреться, прислонившись к ней. Дверь в соседнюю комнату приоткрыта, там укладывают спать детей хозяина и их няня поет им колыбельную:
День прошел, конец пути, грезы ночи впереди.
Дождик тоже утомился, дождик в реку опустился,
Чтобы завтра на заре к нам с туманом возвратился.
Баю-бай, баю-бай, спи, мой ангел, засыпай.
День прошел, конец пути, грезы ночи впереди.
Он моргнул и перенесся в другое место и время. Вот перед ним стоит женщина, такая же раба, как и он сам, что выкормила, растила Никто со своими детьми. Мелем смутно помнил те годы, но в памяти навсегда запечатлелся мелодичный и нежный голос кормилицы:
Дрема руки протянул, в губки сладкий хмель мокнул.
В ушки песня залилась, снов история сплелась.
Баю-бай, баю-бай, спи, мой ангел, засыпай.
День прошел, конец пути, грезы ночи впереди.
В мире грез ты полетишь к звездам, с ними пошалишь.
Только не забудь потом вновь вернуться в отчий дом.
Мелем успокоился. Он лежал с закрытыми глаза и теперь мог не думать о знаниях, обрушавшихся на него, бывший раб погрузился в свои воспоминания, немного приукрашенные, чуточку выдуманные, но все же случившиеся с ним в реальности кусочки прошлой жизни.
«Как жаль, что я не помню своей матери! Как жаль».
Он ощутил горечь на губах.
«А Итель могла бы быть хорошей матерью. А может она уже мать? Надо будет поинтересоваться у нее потом, завтра, или когда-нибудь еще».