Мелем не желал, чтобы его принимали за умалишенного, но что тогда ответить, он не знал, поэтому просто молчал.
– Не бойся, мне можно открыть даже самые тайные секреты, ведь я твой друг, – как-то излишнее заискивающе на слух бывшего раба протянул жрец.
Никто сжал губы, чтобы не сказать лишнего, и продолжал молчать.
– Да, что с ним трястись, – резко бросила Итель. – Он же все равно ничего не хочет говорить. Не сказал мне, а уж я-то всем сердцем к нему была расположена, не скажет и вам. Пусть сидит тут один и мучается, пойдемте со мной, не тратьте на него свое время.
Девушка встала и направилась к выходу, дверь после недавнего прихода незваных гостей оставалась немного приоткрытой Мелему показалось, что это не просто так, она как бы манила, призывала людей покинуть комнату. Никто сморщился от этой мысли, понимая, к чему могут привести эти размышления – к тому, что часть дома начнет опять говорить с ним. А с этим уж больно не хотелось вновь сталкиваться. Мелем изо всех сил старался отползти от пропасти безумия, у которой, как ему представлялось, он сейчас стоял. Бывший раб вспомнил, как однажды таким вот недугом заболел конюх Нега Леонида. Это был близкий хозяину человек, но когда он стал без одежд бегать по двору и говорить, что стал мотыльком, то для него это кончилось печально. Нег Леонид приказал заколоть его вилами и закопать в поле за домом, что очень быстро сделали другие рабы.
«Молчи, Мелем, молчи. Пусть они уходят, а там, глядишь, все и обойдется. А завтра все и думать забудут о твоих недугах. В конце концов, ты же все тот же Никто для всех вокруг», – говорило в бывшем рабе его второе я.
Итель, взявшись за ручку двери, было потянула ее на себя, но остановилась, сказав:
– Да и к тому же нет у него друзей. Ему не известно это чувство.
Слова девушки, легшие поверх «утешений» его внутреннего голоса, больно укололи прямо в сердце маленького человека. Теперь он не мог сдерживаться и, подняв подбородок, выкрикнул вслед Итель:
– А вот и нет, у меня есть друг, это мой пес Корноух. А странное со мной все. Как началась всякая ерунда на привале у земельного тракта, видел ленты да нити, что исходили от тебя, Итель, так продолжается этот ужас и сейчас. У меня в голове как будто рой пчелиный поселился. Смотрю на дом, небо, себе под ноги, а мне словно кто-то в уши шепчет что да как тут устроено. Это нестерпимо, это сводит с ума!
Мелем умолк. Его трясло от возбуждения, гнева и злости.
Жрец улыбнулся и, посмотрев довольным взглядом на Итель, заметил:
– Я же говорил тебе. Терпение и доброе слово делают чудеса.
Итель вернулась к столу и зачем-то сказала:
– И все же у тебя никогда не было друзей. Даже твой пес, как его там..., и тот был не твоим другом, он просто прирученное животное, живая вещь. Как, впрочем, и сам ты был живой вещью, а у вещи нет друзей или недругов, у вещи есть только назначение. Твое было в том, чтобы пасти овец да коз, а собака была тебе в помощь, пастух номер два. Но все изменилось, когда с тобой случилось каури, когда жрец снизошел до тебя. После этого ты обрел не только свободу, но умения, о которых, неблагодарная ты скотина, молчал, издеваясь надо мной не одну неделю, утверждая о своем неведении. Плевал мне в лицо взамен на помощь, оказанную мною тебе. Да кто после такого станет твоим другом?
Девушка с силой стукнула кулаком по столу, да так, что умудрилась ободрать кожу на костяшках. Потом она повернулась и ушла прочь, громко хлопнув за собой дверью.
Никто сразу почувствовал себя виноватым, гнев и злость тут же обратились против него. Его лицо обдало жаром стыда, оно покраснело как помидор. Вместе с тем второе «я», пробиваясь через бурю самоуничижения и сожаления, кричало: «Постой, она опять пытается управлять тобой. Тебе снова врут! Итель никогда так себя не вела при Летлиоликане. Да все тут в его присутствии или молчат, или выполняют какое-то неведомое поручение, что было отдано этим всемогущим человеком. А тут на тебе, запела птичка. Опомнись!»
Но Мелему было недосуг слышать обвинения в отношении Итель. Ведь она столько сделала для него. Она и жрец. Эти двое позволили ему почувствовать себя человеком, не рабом, а свободным человеком. Сейчас себя он воспринимал неблагодарным глупцом. Обвинения девушки стали для него истиной высшей пробы. Никто от стыда был готов провалиться сквозь землю. Он уже было упал на колени, чтобы вымаливать прощение хотя бы у благодетеля-жреца, чтобы потом тот замолвил слово за него перед Итель, но Летлиоликан поднял руку, останавливая его, и ласковым тоном произнес: