— Абсолютно. Да это же сразу видно. Если бы вы посмотрели, что они с ним вытворяли… Чудовищно!.. Впрочем, могу вам показать, — он подошел к цилиндру и уже потянулся к крышке, но я успел воспротивиться.
— Благодарю вас… Нет, нет, я не хочу… Я верю вам на слово.
Профессор снисходительно усмехнулся.
— Нервишки сдают. Однако предупреждаю, что в качестве адвоката и представителя обвиняющей стороны вам придется ознакомиться хотя бы со снимками.
IX
Под утро меня разбудил телефонный звонок. Я поднял трубку, проклиная в душе изобретателя телефона и того, кто, потеряв совесть, звонит ко мне в такую рань.
Однако уже первых слов было достаточно, чтобы сон как рукой сняло. Звонила Катарина.
— Прости, что поднимаю тебя с постели, но позже нам не удастся связаться, а дело очень срочное. Утром позвонишь или лично придешь к де Лимам и скажешь, что ты отказываешься вести их дело. Если хочешь, можешь помочь найти другого адвоката. Сделай это спокойно, без шума… Впрочем, ты это умеешь.
Я был совершенно ошарашен требованием.
— Но… это невозможно. В полдень я как представитель де Лимы должен официально внести иск против института Барта.
— Значит, ты его еще не внес? — обрадовалась она. — Ну так и не вноси. Это сделает за тебя твой преемник.
— А если они не согласятся? Я обязан в течение двух недель с момента извещения оказывать помощь клиентам.
— Никто не может тебя заставить. Я думаю, у тебя есть серьезные основания отказаться…
— Но почему такая срочность? Что я скажу де Лиме? В чем дело?
— Очень просто: ты против обвинения профессора Боннара в недозволенных экспериментах над Хозе Браго. Ты не веришь, что профессор виновен.
— Ха! Именно теперь-то у меня и возникли сомнения в его невиновности. Вскрытие показало, что на Браго экспериментировали. Профессор Гомец — авторитет. Уж не говоря о том, что это человек честный, заслуживающий доверия.
— Это не имеет никакого значения, — голос Катарины звучал странно равнодушно.
— То есть как не имеет значения? Что ты говоришь? — возмущенно воскликнул я.
— Не нервничай. Это действительно не имеет никакого значения. В конце концов, ты можешь хотя бы немного доверять мне? — я почувствовал в ее голосе нетерпение. — Сегодня же узнаешь все. В полдень ты поедешь в Пунто де Виста… Не исключено, что придется заночевать в институте. Нам надо о многом поговорить. Быть может, профессор Боннар поручит тебе вести дело Браго.
— Я не смогу принять такое предложение. Закон запрещает вести дело противной стороны. К тому же это идет вразрез с этикой…
— Может, ты и прав, — вздохнула Катарина. — Это моя инициатива, а я, увы, не знаю законов. Боннар не зря сомневался. Но так или иначе, будь сегодня в первой половине дня в Пунто де Виста.
— Я ничего не понимаю, и это все меньше мне нравится…
— Слушай внимательно. Поезжай к Альберди и дождись там Марио. Возможно, он придет не сам, а пришлет своего дружка, сельского сорванца Игнацио. Впрочем, настоятель его хорошо знает. Альберди скажешь, чтобы он не волновался о племяннике. Если он не придет сам, ты встретишься с ним в институте у Боннара. Марио или Игнацио скажут, как туда добраться так, чтобы тебя не заметили люди да Сильвы. Вот и все.
Меня начинала раздражать бесцеремонность Катарины.
— Не уверен, должен ли я вообще встречаться с Боннаром, даже если откажусь вести дело де Лимы.
— Знаю, профессор вел себя с тобой не очень вежливо, но это недоразумение. Он готов принести извинения!
— Не в том дело. Я связан профессиональной тайной.
— Могу тебя уверить, что ни я, ни Боннар не собираемся выпытывать доверенные тебе семейством де Лима секреты.
— У меня могут быть серьезные неприятности!
— Будут, если позволишь де Лимам и дальше водить себя за нос, — холодно сказала она.
— Пока что этим занимаешься ты! И самое скверное — я не знаю, к чему ты клонишь.
— Приедешь — узнаешь.
— Оправдалась твоя гипотеза?
— Нет, нет, — поспешно возразила она. — А сеньору де Лима спроси при случае, что произошло с рукописью романа «Башня без окон». Интересуюсь ее реакцией.
— Ей богу, не знаю, что мне делать…
— Прежде всего выспаться!
Катарина повесила трубку.
Совет был правильный, но осуществить его было трудно. Слишком много сомнений посеял этот разговор, чтобы я мог после него заснуть. Лишь после семи меня сморил нервный неглубокий сон, как это обычно бывает, когда с волнением ожидаешь того, на что не можешь повлиять.