Где Веста? Астарта не знает, сколько пролежала без сознания — часы, сутки, недели? Время здесь течёт странно, а часы на тумбочке давно стоят, стрелки замерли на трёх ночи. Веста может подсказать, она наверняка ждала её, сидела рядом, пока Астарта валялась в забытье. Астарта с трудом сползает с кровати, ноги подгибаются, как у новорождённого зверя, колени дрожат от слабости.
Опираясь на стены, она бредёт к комнате Весты. Пальцы скользят по холодному бетону. Путь кажется бесконечным, каждый шаг отдаётся слабостью, а комната Весты пуста. Кушетка аккуратно заправлена, тумбочка голая. Тишина давит, воздух пахнет сыростью и одиночеством.
С остатком надежды Астарта ковыляет на кухню, заглядывает в ванную — раковина сухая, полотенце висит нетронутое. Никого. Она открывает холодильник, и на полке лежит готовый сочный стейк. Мясо, наконец. Астарта берёт его, надеясь, что то свежее. Откусывает, наслаждаясь вкусом, и понимает, как соскучилась по охоте.
Она возвращается в комнату, чтобы отметить день. Пластиковая вилка скребёт стену, оставляет белёсую царапину, но краска не отходит — поверхность гладкая, твёрдая, как стекло. Чёрное стекло. Астарта замирает, сердце пропускает удар. Это камера. Она обследует стены вилкой и находит ещё три таких же точки — замаскированные глаза, что следят за ней. Они наверняка везде — на потолке, в углах кухни, над раковиной в ванной. Как она не замечала? Эрик видел всё. Кулаки сжимаются, ногти впиваются в ладони.
Астарта срывает с кровати простынь и одеяло, сооружает навес, используя стойку от капельницы. Она прячется под тканью, укрывается от чужого взгляда. Эрик наверняка скоро явится. Ждать придётся день, может, два. На ночь она решает перебраться в комнату Весты, где они прятались от газа. Волочёт за собой свой навес, устраивается на застеленной кушетке.
Ей грустно без Весты. Тишина давит сильнее, чем бетонные стены, одиночество обнимает холодными руками, проникает под кожу. Веста была её якорем — тихим, но тёплым присутствием. Теперь она вновь одна, и это чувство гложет. Но, может, так лучше — Веста с тётей, вне этого ада, вне игр Эрика. Астарта начинает засыпать под навесом, когда за дверью раздаётся щелчок. Вентиляция молчит, но звук шагов близко, тяжёлый, уверенный. Она напрягается, сердце бьёт в рёбра, как молот. На ходу придумывая план, Астарта отодвигает тумбочку к стене у входа, встаёт на неё, готовится прыгнуть.
Когда Эрик заходит, Астарта бросается ему на спину, обвивает его торс ногами, цепляется руками за плечи. Но что дальше? Ударить нечем, она подумала только о прыжке. Такой себе план. Эрик даже не сопротивляется, улыбается с иронией — уголки губ приподнимаются, в глазах мелькает насмешка. Ситуация нелепа, почти комична, и Астарта спрыгивает, понимая: он смеётся над ней.
Она отступает на несколько шагов, держит дистанцию, дышит тяжело. Эрик смотрит на неё спокойно, в руках — очередные бумаги. Он идёт на кухню, бросает их на стол с глухим шлепком, садится на диван, откидывается назад, как хозяин дома, уверенный в своём праве здесь быть.
Астарта берёт бумаги, но внутри растёт чувство, будто она — прирученный зверь, как Тень, которую она сама кормила мясом через решётку. Зверь, которого держат в клетке, подкармливают, изучают через стеклянные глаза камер. Её бесит это ощущение, бесит беспомощность, бесит то, что она не знает, как вырваться. Напасть на Эрика снова? И что дальше? Выхода она не видит, бетонные стены глухи. Да и толку от свободы? Её прежняя жизнь — охота, заказы, кровь на руках — рассыпалась в пыль. Что она будет делать на воле? Кем станет? Астарта вздыхает, листает бумаги, пальцы дрожат от усталости и злости.
Там информация о мужчине с именем Лавуз Наут, на фото он с тёмными волосами и острым взглядом, чуть прищуренным. Астарта вспоминает его — заказ. Ей говорили, он работал в химической фирме, растворил двоих рабочих в кислоте, чтобы скрыть свои махинации. Она выполнила задание чисто, пуля в затылок, тело упало в реку.
— Это отец Весты, — говорит Эрик и смотрит на её реакцию, голос ровный. — Она не сказала, да? Веста знала, что ты убила её отца, когда попала сюда. Хотя он никого не убивал. Твоему боссу мешала его фирма. Наут не прогнулся, и тебе наврали, чтобы убрать его.
В бумагах — иски от частной компании с названием «Строй-ка сам», подставной компании её босса, против фирмы Наута. Получается, Астарта лишила Весту отца — хладнокровно, не моргнув, не проверив. Желудок сжимается, к горлу подступает тошнота, пальцы мнут край листа.
— Удивлён, что Веста тебя простила, — продолжает Эрик, откидывает волосы со лба. — Её тётя больна, без отца девочке пришлось бросить колледж, работать, чтобы платить за лечение. Ей семнадцать, а она тянет это на себе.
— И мне просто поверить тебе? — вспыхивает Астарта, голос дрожит от злости, срывается на крик. — Ты суёшь мне такие же бумажки, как босс!
Эрик молчит, смотрит на неё ровно, без тени раздражения. Но Астарта знает: он прав. Она вспоминает тот заказ — несостыковки в деле, странности в цифрах, слишком гладкое объяснение. Она закрыла на это глаза, взяла деньги, нажала на спуск. Её выбор, её вина.
— А ты? Тоже никого не убивал? — бросает она с вызовом и сжимает кулаки.
Её злость кипит, но неясно, на кого — на Эрика, на босса, на себя. Кажется, что последнее, и это жжёт сильнее всего.
— Убивал, — отвечает он честно, смотрит ей в глаза. — Как и ты. Но не работал на сомнительных личностей. Расследовал сам, убивал только тех, кто заслуживал.
Астарта не может его осудить. Её руки в крови, её жизнь — цепь заказов. Деньги и долг перед боссом гнали её вперёд, заглушали сомнения. Эрик, может, и убийца, но он выбирал цель сам — или так говорит. Разобраться в его прошлом она сможет позже, если выберется. Пока же ясно одно: она не безгрешна, её руки грязнее, чем она думала.
Веста — маленькая, хрупкая девочка — простила убийцу отца. Вот почему она прятала взгляд, отводила глаза, когда они говорили. Прощение далось ей нелегко, стыд перед памятью отца грыз её. Но Веста оказалась не слабая и не наивная — она сильнее, чем Астарта могла представить. Простить такое — это не слабость, это сила, которой у Астарты нет.
Она садится на пол, прислоняется к стене, бумаги падают из рук, шуршат, как сухие листья. Тишина давит, мысли кружатся, как вороньё над падалью. Она не знает, что делать дальше — ни здесь, в этой клетке, ни на воле, если выберется. Её мир рухнул, и под обломками нет ничего, за что можно ухватиться.
Глава 13. Принятие
В бумагах Эрика лежат данные о боссе Астарты — тонкие листы, пожелтевшие по краям, с мелким шрифтом, печатями и подписями, от которых веет канцелярской пылью и старыми архивами. Если верить этим строчкам, босс — лишь марионетка, подставное лицо, ширма для кого-то более крупного, чьё имя тонет в тенях. Эрик ищет настоящего кукловода — того, кто годами дёргает нитки в этой сети заказных убийств, кто платит за кровь и не пачкает рук. Астарта перечитывает документы, пальцы мнут углы листов. В груди растёт холодное, липкое осознание: она была пешкой, слепым орудием в чужой игре. Считала себя охотником, а оказалась собакой на поводке — лаяла по команде, виляла хвостом за кусок мяса.
Эрик одиночка, действует в тени, прячется под ложными именами, но он сам попал под прицел. Его заказали — значит, кто-то знает о нём всё. У него нет пути назад, к нормальной жизни. И у Астарты теперь тоже. Два варианта — скрываться до конца дней или умереть. Бегать по подвалам, менять города, лица, имена, прятаться от света, пока пуля, нож или яд не найдут в каком-нибудь грязном мотеле. Или смерть — быстрая, как выстрел в висок, или медленная, как голод в бетонной клетке, где даже крысы не выживают. Конец всё равно один.