Ненадолго сегодня его хватило… Не сумев подавить в себе атавистический инстинкт зеваки, я все-таки дошел до окна, выходящего на перекресток.
Люси оказалась права. Работы не наблюдалось. Лишь груда стреляных гильз да темное пятно на брусчатке напоминали о случившемся. Серьезные ребятишки…
Сладкий сон бригады (нет, в самом деле, так подолгу и без помех, как здесь, не спал с самого прибытия в этот клятый мир) грубо прервали чьи-то заполошные крики. Недовольно выбравшись из своего угла и натянув сапоги, я, не трудясь накинуть халат, отправился туда, откуда доносился шум, различив в нем неоднократно повторяемое: «врачи».
Один из прислуживающих генеральше оборванцев добросовестно пытался не пустить в дворцовые анфилады лысоватого простенького мужчину, выпихивая его из дверей и твердя:
– Оне еще почивают.
– Уже перестали, – похлопал я его по плечу, – что за заботы?
– Да вот, господин лекарь, рвется к вам и орет, что птичка заболела.
– Птичка?
Лысоватый активно закивал.
Я начал потихоньку закипать. Даже там, дома, когда (а так пару-тройку раз случалось) «Скорую» под ложным предлогом вызывали, чтобы полечить домашнюю скотинку, я никогда не забывал высказать, что думаю, невзирая на приготовленную хозяевами солидную купюру. «Скорая помощь» существует для людей. Прекрасно понимаю чувства тех, чьему четвероногому другу и члену семьи стало плохо, но помочь не могу. Так то хоть были собаки с кошками!
– И что же это, сударь, с вашей птичкой?
– Муж ее, или кто он там, не знаю, говорит, что ранена.
Говорит? Птичкин муж? Я не проснулся или у клиента белая горячка? Мне вдруг даже стало интересно. Попросив оборванца сбегать за доктором и водителем и незаметно дотронувшись до заднего кармана (слава богу, без халата, а то наручники быстро из брюк не выхватишь), начал профильные беседы:
– А скажи, пожалуйста, дорогой, на каком языке говорят твои птицы?
– Да не мои они! Эта, она вовсе не говорит ничего, она и не спускается-то почти никогда. А он кое-как по-нашему лопочет. Сначала, когда пришел, двух слов связать не мог, теперь с грехом пополам объясняется.
Нет, строй рассказки не похож на делирий. И ведет себя не так – суетлив, беспокоен, но не тревожен. Страхов, похоже, тоже нет. Псих, как и многие прочие здесь? Вид, кажись, не дефектный. Может, недавно умом тронулся?
Оглянулся, не видно ли моего доктора. С таким бредом нужно разбираться большему профессионалу, чем я. Нет, тихо еще. Ладно, потянем время.
– Не твои, значит. А где эти птички живут?
– Вы что, не знаете? – поразился гость.
– Откуда же мне знать, мы у вас пять дней всего, да и то при деле всю дорогу, – возмутился я, мысленно хихикнув: ага, с мышедоктором по городу гулять и персики лопать – дела серьезнейшие.
Тот ошарашенно глядел на меня. Ему, знать, и в голову не приходило, что кому-то может быть ничего про птичек не известно. Опомнившись, зачастил:
– Ой, простите, господин лекарь. Мне и невдомек. Все тут давным-давно уже к ним привыкли, а вы-то и не поймете ничего. Небось решили, что я с ума сошел, коли к птицам человечьего доктора зову?
– Не без того.
– Да не птицы они никакие, такие ж люди. Просто живут на самой верхотуре, вот и прозвали их так. Чудаки наши местные.
Один вопрос был снят, но родился другой, не менее интересный. Чем же это таким нужно отличиться, чтобы прослыть в Кардине чудаком? Ладно, увидим. А вон и Патрик топает, бережно неся в ладонях начальницу.
Рат пискнула:
– Что там?
– Ранен кто-то. – Я для простоты не стал посвящать ее в птичьи вопросы. Сам еще не все толком понял.
– Тяжело?
Я взглянул на лысого. Тот пожал плечами:
– Не знаю, госпожа. Сам не видел.
– Так что ж мы стоим целый час? Патрик, заводи.
Огрызнуться, что целый час ждали доктора? Потом. Последнее дело – при народе внутрибригадные склоки учинять. Это занятие сугубо интимное. Иначе почтения у населения не будет. Его и так-то не густо, того почтения.
Душегубка в машине, аж терпежу нет. В открытые окна ломится невыносимый жар. Сколько еще? Слава богу, приехали.
Рыночная площадь кишит народом. Наметанным глазом я безошибочно определил, где находится потерпевшая – там, у фанерной палатки, скопление публики особенно велико, и большинство стоят без дела, переговариваясь. Лишь вездесущие мальчишки шастают взад-вперед, высматривая, где бы что спереть.
Пробились, протолкались, зашли. За грубо сбитым прилавком к стене жмется сидящая на полу парочка – молодой парнишка и девушка.
– Вот они, птички, – подтолкнул меня локтем наш спутник.
Птички. Страннее людей я не встречал еще в этом мире, если не причислять к людям всяких невероятно фантастических существ – обитающих здесь извеку и пришлых. Вид пары изумлял и вызывал жалость разом. Тонкие, худые, прозрачно-бледные (в открытом палящему солнцу Кардине!), со спутанными в клубок, неимоверно отросшими волосами.
Девушка вообще казалась призраком. Настолько бледна, что вены на ее лице и руках выглядят вытатуированной синей паутиной. С крошечного острого личика недоверчиво и испуганно взирают на меня огромные светло-карие глаза. Одежда ребятишек истрепалась настолько, что затруднительно хоть примерно определить, чем эти лохмотья являлись раньше. Руки девушки прижаты к животу в области правого подреберья, пальцы заплывают алым.
Я облокотился о прилавок, разглядывая молодых людей.
– Здравствуйте, ребята. Как вас зовут? – Это Люси подала голос, соскочив с плеча на липкий фальшивый мрамор стойки у моих рук.
Парень, не раскрывая рта, молча подал какие-то истрепанные и затертые бумажки, обернутые грязным целлофаном. Взял, развернул… Господи! Ребятишки-то мои земляки!
У меня в руках лежали паспорта с гербом той страны, где я имел счастье или несчастье появиться на свет. Той, где столько всего оставил.
В душе моей вдруг широко разлилась необъяснимая теплая волна, затопив сердце. Открыл. Прочел имена, фамилии, где и когда родились. Боже, совсем дети! Ему – восемнадцать, ей – и вовсе шестнадцать. Без определенного места жительства. Там. А здесь? «На верхотуре» – вспомнил. Это где?
Что это? Из паспорта девушки выпал сальный клочок бумаги, мелькнул фиолетовый штамп. Я поймал его на лету. Выписка. И психиатрическая больница знакома – хоть и не мой город, но бывать приходилось.
Парень напрягшись, исподлобья, настороженно смотрел, как я разворачиваю ветхий бланк. Люси, держась крошечными лапками за мое запястье, вместе со мной изучала выцветшие, неразборчивые строчки слепого шрифта старой пишмашинки: «Держится отстранение, отгороженно. Замкнута. Продуктивному контакту недоступна. Недоверчива, молчалива. На вопросы отвечает односложно: «да», «нет». На лице – постоянное выражение страха. Боится большого количества людей, пытается спрятаться, забиться в угол…» – и дальше все в таком же духе, с грозным диагнозом в заключение. Несчастный ребенок!
Тихонько шепчу доктору:
– Люсь, перевести?
– Спасибо, я прочитала.
Неожиданные таланты моей начальницы не перестают меня поражать.
Птица-юноша, приметив наши перешептывания, напрягся еще больше. Я почти физически ощущал волны тревоги и недоверия, исходящие от него. Взгляд его перебегал от сидящей неподвижно подруги к нам, он постоянно озирался на дверь, не зная, что ему делать.
Поворачиваюсь к зевакам, сующим во все дыры головы:
– Потише, пожалуйста.
Негромко заговариваю на родном языке, от которого здесь почти уже отвык, обращаясь к «птице» по имени:
– Что с ней случилось, Иона?
Испуг и напряжение на лице Ионы сменились глубоким удивлением. Он, разлепив бледные губы, с заметным трудом вымолвил:
– Вы… вы из наших краев?
– Да, дружок. И даже жил недалеко – два часа поездом.
Глаза юноши вновь испуганно метнулись влево-вправо.