Снова убитая женщина, и опять беременная. На сей раз маньяк растерзал жертву прямо на пороге ее собственного дома.
– Ударил камнем по голове, потом задушил вот этим. – Полисмен демонстрирует мне кусок капронового шнура, концы которого закреплены для удобства пользования на пустых катушках из-под ниток. – Ну, и все остальное…
Остальное таково: кривым сапожным шилом, тоже брошенным на месте преступления, изувер многократно протыкал живот задушенной, превращая его буквально в фарш. Нет, это не просто охотник за женщинами – его провоцирует на зверство именно беременность…
– Смотри, вторая за такое небольшое время, – бормочет Люси, заполняя бумажки.
– Третья, – угрюмо поправляет полицейский, – на прошлой неделе в Каменках вечером нашли зарубленную топором. Грешили на ревнивого мужа, но не подтвердилось – тот до поздней ночи гулял на крестинах у приятеля, его все время видели десятка три народу.
– И что, тоже беременная?
Офицер кивнул.
– Одна рука. Убивает он их по-разному, но живот у всех истерзан. – Полицейский, не справившись с собой, извергает длинную нецензурную тираду. – Извините, мэм. Нет терпежу. Ох, попадись он мне…
– Кто бы это мог быть? – недоумевала моя начальница. – Дичь какая-то. Природой генетически заложено – не трогать детенышей и беременных самок. Насколько ж психика должна быть вывернута у урода…
Полицейский вздохнул:
– Знать кто, давно б уж по всем дорогам патрули в лицо каждому прохожему заглядывали. Но ведь не видали его. Ни единого свидетеля – осторожен, скот. А слухи уже поползли, еще пара трупов, и такая паника начнется…
К нам подошел, пошатываясь, молоденький паренек в форме патрульного, вяло попытался козырнуть. Офицер ободряюще потрепал его по плечу:
– Ничего, сынок, держись. – Повернувшись к нам, пояснил: – Первое дежурство у парня, и сразу – вот эдак. Обалдел чуток с непривычки.
Молодой полисмен вспыхнул:
– И не собираюсь привыкать, сэр! Не для того я шел в полицию, чтоб равнодушно смотреть на подобные вещи. Я бы этих гадов своими руками… Нет, вру. Лучше всего – поймать сволочь, собрать всех родственников погибших да им его и отдать. А то суд там, лагерь… Пусть даже повесят – все равно мало! Слишком легко отделается!
Старший его коллега усмехнулся горько:
– Этого небось и судить не будут. Скажут, псих, мол, невменяемый, да вот им передадут, – кивок в нашу сторону, – на лечение якобы. Пулей таких лечить надо, а не уколами!
Я вполуха слушал их рассуждения, а в голове неотступно вертелись слова моего доктора: «Генетически заложено… Психика вывернута… Кто это мог…»
А ведь знаю одного, кто бы мог. И пытался уже.
– Люсь, пусти-ка к рации.
– Обожди отзваниваться, я еще карточку не оформила.
– Да я по другому делу.
Голос Лизаветы дрожал от возмущения:
– Нет, у тебя есть представление, сколько это будет стоить? Мы же можем на их телефонную сеть выходить только через ретранслятор военной зоны. Твоей получки не хватит разговор оплатить!
– Полиция оплатит.
– Это если твои домыслы подтвердятся. А ну как нет?
– Готов рискнуть. Не согласна, зови к рации старшего врача.
– Черт с тобой. Но учти, если что, заплатишь из своего кармана.
– Заплачу, заплачу. Соединяй скорее.
Закончив разговор, я подлетел к офицеру, уже распоряжавшемуся упаковкой тела в пластиковый мешок.
– Знаю!
– Что знаете, сэр?
– Знаю, чья это работа. Из психлечебницы два месяца назад сбежал… – И я начал выкладывать данные и описание сумасшедшего.
– Погоди, погоди, – вмешалась Люси, – так и мне он знаком!
– Еще бы не знаком! С твоей путевкой его и госпитализировал. За что я, по-твоему, выговорешник огреб?
Рат покачала головой:
– Надо же, кто бы мог предвидеть. Ну, бормотал он что-то про адские силы, но чтоб так… Кошмар!
Офицер, прервав на минутку доклад, прикрыл ладонью микрофон своей радиостанции:
– Вас благодарит лично начальник полицейского управления, сэр. Поисковые мероприятия уже разворачиваются.
Весьма довольный собой, я взобрался в кабину Патрик, провернув стартер несколько раз вхолостую, наконец завелся, вездеход тронулся. Пилот крутил баранку мрачно, время от времени косясь на меня и бормоча что-то себе под нос.
– Чем недоволен, родной? Что ты там шепчешь?
– Шура, а вы уверены, что не виновны во всех этих смертях?
– Боже, я здесь при чем?
– Так вы ж тому ублюдку так старательно веселую жизнь в дурдоме обеспечивали. Вот с той жизни-то он в бега и ударился…
Глава двадцать первая
Господи! Ну, у кого мне спросить совета? Растревожил меня Рой, разбередил душу. Волей-неволей мысли то и дело возвращаются к нашему последнему разговору.
Нет, я не герой. Я хочу жить. Хочу вопреки всему. Хочу, несмотря на то, что заведомо знаю – настоящей жизни лишился навсегда. Как бы ни рвалось мое сердце домой, башка холодно просчитывает шансы уцелеть в этом отчаянном предприятии и всякий раз с точностью арифмометра выдает неутешительный итог: от нуля они слабо отличаются.
Но ведь не ноль! Моим детям все равно расти без отца. А вдруг? А если? Ну, все-таки? Я, наверное, ничего бы не пожалел за возможность еще раз, открыв калитку, увидеть: бегут по тропинке меж застарелых кустов сирени две мои дочки и сын с радостным криком: «Папа!» – и, повиснув на мне все сразу, вперебой начинают выпаливать последние домашние новости.
А на пороге – жена, теплая и не причесанная со сна, улыбается, завязывая поясок халатика. Открою дверь, и кот спрыгнет с печки, подойдет, здороваясь. Блеснет снизу вверх колдовским зеленым золотом глаз, без разбега, с места, взлетит ко мне на плечо, мягко потрется щекой о щеку.
И самовар уже фырчит, закипая, моя любимая чашка ждет на столе…
За это все можно отдать. Все, кроме жизни. Шура, говорю себе, жизнью ты и так рискуешь, порой не раз на дню. За что? За двадцать пять процентов надбавки к зарплате? Стоят они того? А такая возможность – стоит.
Нет, отвечаю. Там – другое. Психи воюют с нами, Мы – профессионалы, на чьей стороне – знания и опыт. В деле, предложенном Роем, в положении родимой клиентуры окажусь я, затеяв незнакомые игры с отлично владеющими своим ремеслом солдатами. Навык, приобретенный на войне, – за них, не за меня. Оторвут башку, будь уверен.
Но до чего ж стало здесь тесно! Нечем дышать. Тяжек воздух вертящегося мира. Хочу домой! Как мне быть?
– Все зависит от тебя, – раздалось над ухом негромко, – от того, насколько в действительности тебе необходимо вернуться.
– Жизненно! – воскликнул я и только потом сообразил, что кто-то прочел мои мысли. Кто?
Ну, конечно. Она это проделывает не впервые. Та, Которой Принадлежит Ночь, присела передо мной, совершенно как домашняя кошка, собрав все лапы в пучок на крошечной площади придорожного камня, выглядывающего из белой пены мелких пушистых цветов. Великолепная шерсть переливается серебряными волнами. Мудрые очи обратили синюю бездонную вечность в глубь меня.
– Здравствуй, моя замечательная. Какими судьбами? Ведь сейчас день! Разве ты можешь являться при свете солнца?
– Не явилась, Са-ша. Просто пришла, прибежала, как все, ногами. Это правда, я теряю почти всю силу в таком положении – ее мне дарует ночное светило. Но я сочла своим долгом показаться тебе, человек с именем прибоя.
– Долгом?
– Долгом, обязанностью – как нравится. Я хочу предостеречь тебя.
– От чего, Лина?
– От тебя самого. Видишь ли, самые сильные желания имеют свойство исполняться. Не любые, а, как ты выразился, «жизненно необходимые». Те, что полностью овладевают человеком. Бойся, как бы не исполнилось твое.
– Бойся? Чего же мне бояться? Я только о том и мечтаю!
– И зря. Мне кажется, человек, достаточно знакомый с капризами той своенравной дамы, что зовется Судьбой, должен знать: все имеет свою цену.
– Я готов платить.
– Разве уже объявлено, чем платить придется? А если цена окажется непомерной? Сможешь ли жить, когда расплатишься? И если да, то кем ты станешь, заплатив?