Ничего нет в голове уж который день – только наваждение: ты, бросив все, стоишь и глядишь на меня. Бесконечно. Снова и снова.
Как же плохо без тебя! Не могу увидеть тебя, услышать твой голос, заглянуть в твои глаза. Как мне все это помогало жить, сколько времени наполняло мое существование смыслом!
Что мне теперь осталось? Твой прощальный взгляд. Все мне застит эта картинка, я не в силах от нее избавиться.
Ежишка, ты правда когда-нибудь вернешься? Ну, хоть ненадолго? Я увижу тебя, да? Пожалуйста…
Память мою начальницу не подвела. Неаккуратный домище, слепленный из необожженного кирпича, я признал сразу. Второе столь же уродливое строение отыскать трудненько. Рассовав по карманам пару бинтов и доктора, я направился прямиком на задний двор, припомнив, что парадная дверь здесь по неясным причинам заколочена изнутри. Патрик дернулся из кабины вслед за нами, но я махнул ему рукой:
– Сиди. Справимся.
Пьян, естественно. Развалился на стуле, демонстративно откинув в сторону левую руку с исполосованным бритвенным лезвием запястьем. Кровищей пол вокруг обгадил. Удовлетворенно наблюдает, как скатываются новые капли. Неповрежденной рукой с зажатой в пальцах окровавленной «мойкой» тычет в сторону жены:
– Это все она, сучка…
Люси обращается к женщине, на бледном усталом лице которой читается неприкрытое отвращение к субъекту, с которым она вынуждена жить. (Меня всегда одолевает любопытство: а почему вот такие дамы не разводятся с осточертевшим им супругом? Загадка.)
– Что сегодня?
– Опохмелиться вдосыт не дала. Кричит, жить через твою подлость не буду. Заберете?
– Заберем… – поворачивается Люси к пациенту. – Ну и зачем тебе оно нужно?
– А чтоб было! – огрызается Донно Роберт в ответ, нагло ухмыляясь.
– Будет, будет. Дурдома полгода тебе будет, – сулит Рат. – Шура, перевяжи царапушки.
– Сам перевяжет. Была охота об него мараться, – швыряю клиенту на колени бинт. – Ну-ка, замотай, быстро!
– Тебе надо, ты и бинтуй! – продолжает изгаляться психопат.
Подхожу ближе, ударом пятки выбиваю у него из-под задницы стул, поднимаю за шкирку из лужицы натекшей на линолеум крови, куда он плюхнулся задом.
– Плохо понимаем?
Тот, не переставая злобно шипеть, обматывает кое-как запястье. Завязать кончики я все же помог.
– Вперед!
– Сейчас, штаны только переодену.
– Обойдешься, – толкаю с силой к двери, – счастливо, мадам. Отдохните от своего сокровища.
Иду не спеша к автомобилю. Показушник плетется следом, что-то бормоча. Отпирая салон, различаю слова:
– Ну, обожди, гаденыш, попадешься ты мне!
Мой локоть воткнулся родимцу точно в солнечное сплетение. Охнув, клиент сложился пополам и тут же схлопотал по шее сцепленными вместе ладонями. Подождав, покуда он перестанет дергаться, я потянул его за сальную гриву, вынуждая встать, и точным пинком направил в, распахнутую дверь автомобиля.
– Еще раз пасть свою вонючую раскроешь – не обижайся, что тебя не предупреждали.
Подействовало. На подобных типов всегда замечательно действует – они только перед домашними выпендриваться хороши.
Люси из кабины качает головой укоризненно:
– Только поговорили, и нате вам… Звереешь, Шура?
Недоумевая, гляжу на доктора. Она кивает утвердительно:
– Звереешь…
Глава двадцать шестая
А картинка – стоит. А сердце – болит. А домой – хоть не иди. Стыдно изводить домашних своим непонятным им состоянием. Они беспокоятся, я молчу. Мне им сказать нечего. Угнетает. Они-то ни при чем!
Я здорово тобою искалечен,
Но я дышу. Я жив еще пока.
И постоянно, неотступно каждый вечер
Сжимает сердце лютая тоска.
Я прячу боль. Я вынужден скрываться.
Я не хочу быть кем-то уличен.
С тобой невыносимо расставаться,
Ну почему ты не могла остаться?
Похоже, я надолго обречен
Метаться в угол из угла тревожно
И каждый день молить тебя: «Вернись!»,
Прекрасно зная – это невозможно.
Должно быть, я живу.
Но вряд ли это жизнь.
Не написал – выплакал…
Шума я старался по возможности не производить. Более не для того, чтобы меня не заметили в темноте, а чтоб самому суметь услышать возможное перемещение крадущегося клиента. Рат, кое-что различавшая в кромешном мраке (ее глаза куда как лучше моих на это пригодны), шепотком подсказывала, как обойти препятствия. Без этих указаний я давным-давно бы расшиб себе лоб о какой-нибудь косяк в путаном лабиринте комнат.
Чужое присутствие почувствовалось сразу. Не звук, не дыхание, а просто: кто-то есть. Отреагировала секундой позже и мышка, пискнув:
– Клиент на диване, прямо. У твоего плеча справа – выключатель. Попробуй – может, он пробки все же не вывернул. Только зажмурься сперва ослепнешь.
– Плевать. – Я хлопнул ладонью по стене. Огромная хрустальная люстра брызнула белым светом. Перед глазами поплыли яркие круги. Когда зрение восстановилось, на бархатном диване напротив сидел человек, подозрительно меня разглядывающий.
– Я «Скорую» не вызывал! – взвизгнул он истерично.
– Ага, – согласился я, – к тебе вызвали. Собирайся в темпе.
– Не буду!
– Будешь.
– Куда?
– А то не знаешь…
Пациент порывисто вскочил на красный бархат, срывая с ковра допотопный винчестер. Задергал рукоять, пытаясь загнать патрон в патронник. Я, не вынимая рук из карманов, тоскливо взирал на его телодвижения. Люси на плече завывала, топала и рвала мое ухо.
Сладив с ружьем, больной повернулся в нашу сторону, водя стволом вверх-вниз.
– Зря ты это затеваешь… – вздохнул я.
Клиент взглянул мне в глаза, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, и тихо закрыл его. Не знаю уж, что он прочитал в моем взоре, но руки его понуро опустились, расслабли, обмякли, безвольно выпустили из пальцев приклад. Винчестер грохнулся на цветастое шерстяное покрытие пола.
– Напрыгался? – зевнув, поинтересовался я. – Ну, пошли.
Начальница была готова лопнуть, как полная ампула в печке, от гнева. Даже шерсть ее встала дыбом. Хвост наотмашь колошматил по жести капота.
– Шурка, я откажусь с тобой работать! Вали на линию вкалывать! Мне не нужен дохлый фельдшер! Труп мало того что воняет, так еще и ящик носить не может!
– Не может, говоришь… А я что делаю?
– Что ты сказал?!
– Ничего. Прости. Устал, наверное.
Я выловил из-за кислородного баллона склянку с виски. Скрутил пробочку. Сделал большой глоток, сплюнул на пол. Закрутив аккуратно, убрал на место. Закурил.
Мышка, насупясь, следила за моими манипуляциями. Дернула ушками:
– Не нравишься ты мне что-то последнее время, парень.
– Ты думаешь, я себе нравлюсь…
А сырая хмарь после твоего отлета на много дней сменилась ясным синим небом и почти летним ласковым теплом. Только не радовало меня солнышко становилось еще хуже. Да и обманчиво солнце осени – холодно уже ночами, и копится в низинах тяжелый сырой туман.
Недолго допекал я семью своим необъяснимым для них депрессивным настроением после расставания с тобой – на дежурстве, возвращаясь из далекой областной больницы, въехал в такую вот густую пелену тумана, и он поглотил меня, унеся из мира моей семьи, из мира моей любви, моего пропавшего счастья…
Патрик нацелился выбивать дверь плечом, но, вовремя заметив, что она открывается наружу, одумался.
– Ну, что теперь? Уехать же мы не можем.
– Да уж куда тут уедешь! Зав. отделением персонально заявку давал, черт его дери вместе с его разлюбезным психом!
– Ладно, не мытьем, так катаньем.
Я сбегал в машину за автоматом, оставив Рат дозваниваться в полицию вызвать их опечатать после взлома квартиру. Стук вибрирующего в моих руках оружия и гуд металла замка под ударами пуль больше всего напоминали работу по асфальту отбойным молотком. Замок продержался недолго, лопнув с дребезжащим звоном, и пилот рывком распахнул дверь, едва не набив мне шишку.