Дверь дома открылась со скрипом, который, казалось, эхом отдавался в каждой комнате, как предвестник чего-то жуткого и неотвратимого. Половицы заскрипели под их ногами, будто дерево жаловалось на вес новых хозяев, на их незваное вторжение в этот забытый уголок мира. Воздух внутри был густым и тяжёлым, пропитанным запахом плесени и давно отжившей жизни. Пыль взвихрилась в тусклых лучах света, проникающих через грязные окна, создавая причудливые танцующие фигуры, которые казались живыми. Вера осторожно поставила коробку в центр комнаты и огляделась.
Комната была просторной, но безжизненной и пустой. Голые стены, обтянутые паутиной, несколько предметов старой мебели, покрытой белыми чехлами, как саваном, скрывающим тёмные тайны. В углу стояла деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Её перила были покрыты слоем пыли, как будто никто не прикасался к ним веками. Дмитрий прошёл мимо неё, не поднимая глаз, словно чувствовал, что там, наверху, скрыт какой-то ужас, с которым они не готовы столкнуться. Мужчина поставил свою коробку рядом с женой. Шорох картона о деревянный пол показался им обоим слишком громким в этой мёртвой тишине.
Вера ощутила, как холодок пробежал по спине. Будто кто-то невидимый наблюдал за ними из уголка, из тени, которая пряталась в глубине комнаты. Она обернулась, но никого не увидела. Только старые вещи, забытые временем, которые, казалось, шептали между собой что-то неразборчивое.
– Давай, Вера, – сказал Дмитрий, стараясь скрыть собственный страх. – Нам нужно разложить вещи. Это наш новый дом, и мы должны сделать его уютным.
Его голос звучал неестественно, как будто он говорил не с ней, а с пустотой, которая окружала их. Вера кивнула, но её сердце забилось чаще. Она знала, что это место не простое. Оно хранило в себе воспоминания, и они были полны горя.
Поднимая коробку, женщина остановилась, не в силах отвести взгляд от лестницы. Тень в углу комнаты, казалось, стала чуть более выразительной, как будто кто-то там стоял, наблюдая за ними из-за завесы пыли. Она сделала шаг назад, её ноги почти не слушались.
– Детская наверху, – сказал он, и голос прозвучал хрипло, будто он не говорил уже много дней.
Вера кивнула, не доверяя своему голосу. Подняла коробку, прижимая к себе как щит, и направилась к лестнице. Каждая ступенька стонала под её весом, дерево скрипело и прогибалось как живое. Муж остался внизу, его силуэт застыл в дверном проёме, как статуя, не способный унять нарастающее чувство тревоги, что витало в воздухе.
Детская находилась в конце коридора второго этажа. С каждым шагом Вера испытывала нарастающее ощущение холода, окутывающее её душу и скользящее по спине. Дверь была слегка приоткрыта, и оттуда веяло особенным холодом, точно в комнате замёрзло всё живое. Будто невидимая рука тянула её обратно, но ноги ступали уверенно, ведомые непонятной необходимостью. Когда Вера толкнула дверь, та открылась с тихим скрипучим вздохом. Комната была небольшой, но светлой. Два окна выходили на восток, и даже в этот серый день свет здесь был ярче, чем в остальной части дома. Посередине комнаты стояла детская кровать, покрытая тем же белым чехлом. У стены – небольшой комод, а рядом с окном – стул, на котором можно было сидеть, качая ребёнка. Вера поставила коробку на пол и медленно стянула чехол с кровати. Дерево под ним оказалось тёплым на ощупь, отполированным до блеска.
Женщина опустилась на колени и открыла коробку. Первым её взгляду предстал маленький красный грузовичок с отколотой краской на кабине. Пальцы Веры дрожали, когда она брала его в руки. Этот грузовичок был любимой игрушкой Ильи, он возил его везде, даже в ту последнюю поездку…
Вера резко встала, прижимая игрушку к груди. Дыхание участилось, в районе солнечного сплетения что-то сжималось, не давая вдохнуть полной грудью. Она подошла к окну и поставила игрушку на подоконник, аккуратно развернув его так, чтобы кабина смотрела в комнату, будто маленький шофёр мог видеть всё происходящее.
Следующим был плюшевый кролик, у которого одно ухо было короче другого. Илья называл его Ушастиком и никогда не расставался с ним. Вера прижала кролика к лицу и вдохнула. Слабый запах детского мыла и того особенного аромата, который бывает только у детей, всё ещё держался в мягкой шерсти. Её глаза наполнились слезами, но женщина не позволила им пролиться. Вместо этого она осторожно посадила кролика в кровать, поправила его ушки и прошептала: