– Ушастик будет ждать тебя здесь, солнышко. Он не уйдёт, обещаю.
Голос звучал в пустой комнате странно – слишком громко и в то же время потерянно. Дом будто поглощал звуки, делал их плоскими и безжизненными. Вера вернулась к коробке и достала детскую одежду – рубашки, штаны, носочки. Каждый предмет она разглаживала, прижимала к себе, а потом аккуратно развешивала в старом платяном шкафу. Ткань пахла стиральным порошком и детством, и эти запахи были единственным, что осталось живым в этой мёртвой тишине.
Внизу послышались шаги – Дмитрий нёс остальные коробки. Звук его шагов доносился приглушённо, как будто он ходил где-то очень далеко. Вера услышала, как он остановился у подножия лестницы, и замерла, прислушиваясь. Но звуки шагов не поднимались выше – муж остался внизу.
Женщина достала последний предмет из коробки – синий ингалятор Ильи. Пластик был потёртым от постоянного использования, а на корпусе были едва заметные следы детских зубов. Вера знала каждую царапинку на этом устройстве, помнила, как покупала его в аптеке, как объясняла Илье, что это не игрушка, а лекарство, которое поможет ему дышать. Она поставила ингалятор на тумбочку рядом с кроваткой, и он показался ей священной реликвией в этом импровизированном святилище. Синий пластик отражал тусклый свет, и Вере показалось, что он пульсирует, как живое сердце.
– Прости меня, мой хороший, – прошептала она, опускаясь на колени рядом с кроваткой. – Прости, что мамы не было рядом. Прости, что я не смогла тебя защитить.
Слова вырывались из её груди с болью, каждое слово было как осколок стекла в горле. Дом вокруг скрипел и стонал, как будто отвечая женскому горю. Где-то внизу хлопнула дверь, и Вера услышала, как муж вышел из дома. Тишина стала ещё более гнетущей. Вера поднялась и подошла к окну. Внизу, в стороне от дома, виднелось строение, которое было гаражом. Дмитрий открыл ворота и исчез внутри. Свет в гараже не зажёгся, видимо Дмитрию требовалась темнота…
Дверной проём детской комнаты жёг взгляд Дмитрия, будто раскалённым железом. Он стоял в коридоре, слушая тихие звуки, доносящиеся из комнаты – шорох бумаги, скрип половиц, приглушённый шёпот жены. Каждый звук был ударом молотка по гвоздю, который вбивали прямо в его сердце. Он не мог войти туда. Не мог увидеть, как Мария расставляет игрушки их сына, как создаёт этот музей боли. Вместо этого он повернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в пустых коридорах дома.
Гараж был отстроен отдельно от дома, как будто кто-то намеренно хотел его отделить от жилых помещений. Мужчина толкнул тяжёлые деревянные ворота, и они открылись с протяжным скрипом, громким и жужжащим, разносясь эхом в тишине, как предсмертный стон. Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и чем-то ещё, чем-то металлическим и острым, что щипало ноздри, вызывая мрачные предчувствия. Этот застарелый запах казался одновременно знакомым и чуждым, будто он принадлежал не этому времени, а какому-то забытому рассказу, зажатому на страницах трагической истории. Пол был испачкан бурыми следами, напоминающими застывшую кровь, создавалось впечатление, что здесь происходило нечто ужасное и зловещее.
Посередине гаража, будто застывшая статуя, стояла их машина. Та самая, в которой они ехали в больницу той проклятой ночью. Капот был помят, на нём виднелись следы удара о дерево, следы, что напоминали о моменте, застывшем на грани боли и страха. Эта грань манила, как воронка, созданная тьмой. Затягивала физическая реальность, в ней заключалась вся тяжесть их совместной утраты, их общей вины.
Дмитрий прошёл к машине, его шаги раздавались в пространстве гаража глухо, как аккорды, взятые на старом пыльном и расстроенном фортепиано. Он положил ладонь на холодный металл, и в этот момент его охватило странное чувство, некая паранойя. Под его пальцами металл казался живым, пульсирующим, как будто в нём билось больное сердце. Это было не просто ощущение, а чувство предательства. Как будто тот несчастный автомобиль хранил в себе все вспышки страха и боли, которые он отдавал своему хозяину.
В этот момент в голову вонзились воспоминания. Он услышал голоса, исходящие откуда-то из самой машины. Будто через толщу времени воздух наполнился гулом прошлого. Звуки шептали о грехах, о незаслуженных шансах, о чистоте детской улыбки, которая теперь была лишь призраком. Дмитрий, как под гипнозом, замер. Потянулся к водительскому сидению, пальцы коснулись затянутой пылью обивки. Вдохнув, он уловил тонкий аромат, чуть заметный, но проникающий в душу. Он закрыл глаза, но увидел только мрак, надвигающийся наперекор светлым желаниям, он пылал в сознании, встречая бездну.