И вот тогда в глубинах его разума всплыло воспоминание. Его накрыли крики, агония, страх, наполненный тёмным предчувствием, будто они всё ещё ехали, и время размывало пределы, размывало краски, в которых они когда-то искали надежду. Он застонал, и ладонь дрогнула выпуская морок. Воздух в гараже сгущался, становясь вязким, зловещим, как сон, который не даёт покоя. Стены, будто ожившие, начали сжиматься, забирая своего гостя в чёрную пустоту, полную призраков воспоминаний. «Надо бежать». Но он не мог…
Дмитрий открыл капот и уставился на двигатель. Чёртов двигатель, который забарахлил в самый критический момент, когда каждая секунда была на вес золота. Дмитрий помнил, как крутил ключ в замке зажигания. Помнил, как умолял машину завестись, как проклинал себя за то, что не свозил её в сервис, как собирался. Из кармана куртки он достал бутылку водки, плоскую фляжку, которую купил ещё в городе. Стекло было холодным и гладким как лёд. Он открутил крышку и сделал первый глоток. Алкоголь обжёг горло, но эта боль была ничем по сравнению с тем пожаром, который пылал в его груди.
Мужчина взял набор инструментов и начал проверять соединения. Его движения были хаотичными, лишёнными логики, он просто перебирал детали, откручивал и закручивал болты, как будто это могло что-то изменить. Руки дрожали, то ли от холода, то ли от водки, то ли от той ярости, которая клокотала в нём, требуя выхода.
– Сволочь, – прошептал мужчина, обращаясь к двигателю. – Сволочь, почему именно в дороге? Почему именно тогда?
Его голос звучал в пустом и тёмном гараже глухо, будто тонул в машинном масле и пыли. Дмитрий сделал ещё один глоток и продолжил возиться с механизмом. В его движениях не было цели – только отчаянная потребность что-то делать, не думать, не помнить. Но память была беспощадна. Он видел перед собой лицо Ильи, бледное и напряжённое, слышал его хриплое дыхание, которое становилось всё более затруднённым. Мальчик сидел на заднем сиденье, прижимая к губам ингалятор, и смотрел на отца такими доверчивыми глазами, будто был уверен – папа всё исправит, папа довезёт его до больницы.
Дмитрий швырнул гаечный ключ в угол гаража, и тот звонко ударился о стену. Звук был резким, почти оглушительным в этой мрачной тишине. Он опёрся о машину и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках.
– Я убил его… – прошептал мужчина в пустоту. – Я убил собственного сына.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и давящие на грудь. Дмитрий открыл глаза и посмотрел на свои руки – те, которые держали руль, когда всё случилось. Они казались ему чужими, принадлежащими убийце. Мужчина снова взялся за инструменты, но эти потуги не приносили облегчения. Каждая деталь двигателя напоминала о той ночи, каждый звук металла о металл отдавалась в его голове воспоминаниями. Водка притупляла боль, но не убирала совсем – она просто делала её более размытой, более тягучей.
Время тянулось медленно, как замершее во льду. Дмитрий не знал, сколько прошло часов, пока он возился в гараже. Бутылка водки опустела наполовину, а тьма сгущалась. Он, наконец включил тусклую лампочку, которая висела над верстаком, и жёлтый свет сделал всё вокруг ещё более мрачным.
Из дома доносились приглушённые звуки – Вера продолжала свой ритуал в детской комнате. Дмитрию казалось, что он слышал, как она ходит по комнатам, как переставляет что-то, как разговаривает сама с собой. Её голос хоть и не был слышен, но в нём чувствовалась такая боль, что у Дмитрия сжималось сердце. Он понимал, что должен пойти к ней, поговорить, попытаться утешить. Но он не мог. Не мог видеть её боль, потому что она отражала его собственную вину. Каждый раз, когда он смотрел на Веру, он видел в глазах обвинение. Жена не произносила его вслух, но оно читалось в каждом взгляде.
Дмитрий сделал ещё один глоток и вернулся к двигателю. Движения стали совсем неуверенными, инструменты выскальзывали из рук. Алкоголь делал своё дело, но боль никуда не уходила – просто становилась более тупой и всеобъемлющей. В доме стало тише. Вера закончила свой ритуал и теперь, видимо, просто сидела в детской комнате, окружённая воспоминаниями. Дмитрий представил её там, одинокую, среди игрушек их мёртвого сына, и ему захотелось кричать от бессилия.