У Тима нет ноги — ниже бедра ничего. Обрывок штанины, пропитанный кровью, прилип к телу. Но ещё страшнее — глубокая, зияющая рана на талии. Из неё продолжает сочиться кровь, пропитывая мою кофту, растекаясь по груди. Он всё ещё держит меня за лицо — пальцы дрожат, но не отпускают. Его кожа бледна, губы растрескались, а глаза смотрят в меня как в последний раз.
Я хочу что-то сказать, но вдруг понимаю — я сам почти не чувствую ног. Холод разлился от таза до ступней, как будто тело меня предало. Попытка пошевелиться — безуспешна. Паника бьёт в голову, дыхание сбивается, из глаз текут слёзы. Сознание сжимается, всё пульсирует в висках.
— Тим… Тим, живи… пожалуйста, живи… — выдыхаю, срываюсь на всхлип
Он кашляет, и кровь вырывается изо рта, окрашивая зубы в алый. Его губы двигаются, но я слышу лишь шум — шипение, нарастающее, как помехи. Я хватаюсь за него обеими руками, чувствуя, как ускользает и он, и я сам.
Последняя волна тошноты накрывает, и мир начинает растворяться. Но прежде чем всё исчезнет, я слышу — слабый, почти мёртвый голос:
— Соломон…
А потом — только темнота и еле заметное тепло его рук.
***
Будильник взвыл, как пожарная сирена.
Я вылетел из сна, будто кто-то втащил меня из глубин океана. Тело — камень. Грудная клетка ломит, спина ныла, ноги гудели.
Мир вокруг — расплывчатый.
Шкаф. Окно. Шторы. Стены. Полумрак.
Я жив?
Да. Пульс есть.
Но ощущение — как будто что-то осталось там. В тени. Под кожей.
Я сел на край кровати, уставившись в руки.
Они дрожали. Лёгкая испарина. Пальцы будто не мои.
"Только не думать."
Встал. Побрёл в душ. Тёплая вода сначала ничего не давала, только обжигала плечи. Но с каждой минутой — стало чуть легче.
Я намазал кожу кремом, как всегда.
Я всё ещё Соломон. Всё ещё... жив.
На автомате стал собирать вещи: нож, фонарь, блокнот, навигатор, аптечка. Движения — выученные, как механика. Но руки всё ещё предательски дрожали.
Всё, как всегда.
Всё, как надо.
Только я — не тот.
Я вышел в коридор, направляясь на завтрак, с тревогой, застрявшей где-то под рёбрами. События прошлого дня стёрлись - остался только шум в ушах, будто после взрыва. Когда я дошёл до ресторана, они уже сидели втроём.
Алона, Тим, Эшли. Болтали. Смеялись.
Совершенно обычные. Совершенно целые.
Как будто той ночи не было. Как будто ничего не случилось.
Я замер у входа, внезапно осознав, насколько чужеродно выгляжу в этой картине. Мой шаг вперёд был слишком громким, слишком резким - грубым вторжением в их идиллию.
Приближался медленно, будто пробирался через минное поле. Каждый сантиметр давался с усилием. Не решаясь сесть сразу, сделал паузу - может, кто-то заметит? Спросит? Но смех не прервался.
Тим замечает меня первым — вскакивает почти с радостью. Улыбка до ушей. Живой... Настоящий... Сидит, улыбается, машет рукой.
Я — в ступоре. Он… он?
— Соломон! — радостно кричит он. — Доброе утро!
Мир на мгновение проваливается.
— Доброе… — выдавливаю я. — Утро...
Алона поднимает голову. Улыбается и приветствует.
Эшли — только кивает, не глядя в глаза.
Я сажусь. Мне было сложно поднять взгляд.
Всё звучит глухо. Смех — будто сквозь вату.
Тим говорит что-то, шутит, двигает стул ближе, хлопает по спине.
Жив. Он жив. Он… не истекает кровью. Здесь. Сейчас.
Но... был ли сон сном? Или я — с той стороны?
Вернулась дрожь в руках. Голова гудела, зрение плывло. Брови сами собой сдвинулись, а рука, державшая вилку, слегка дрожала.
"Надо поесть… просто поесть…"
Сжал вилку. Накалываю омлет.
Жую.
Вкус.
И вдруг — железо.
Металл. Густой, тяжёлый. Как кровь.
Я глотаю. С трудом. Как будто ем самого себя.
Что-то внутри выворачивается. Но я не могу остановиться.
Я ем. Потому что иначе — сойду с ума.
Тим, вдруг посерьёзнев, кладёт руку на мою.
Лёгкое касание полного тепла.
Глаза — внимательные, живые. Полные жизни, которой во сне не было.
— Ты в порядке?
Я киваю. Медленно. С тяжестью посмотрев на него.
Глаза цвета грецкого ореха смотрели на меня с тревогой и, как всегда, с теплом. У него была эта особенность — быть рядом, но не навязываться. Присутствовать.
Его русые волосы слегка спутались, он, как обычно, не расчёсывался после сна. Я сглотнул — движение далось с трудом, будто глотал камень.
Алона наклонила голову, и каскад каштановых кудрей рассыпался по плечам. В её зелёных глазах - не просто беспокойство, а какое-то почти материнское участие, от которого становилось вдвойне неловко.