Тишина и пустота.
— Готов? — Из темноты шагнул Шарет. За отворотом его крутки поблёскивали завитки лампы.
— Нет. Но пошли.
Подобравшись к стене, Михаил замер, напряженно прислушиваясь к ночным шорохам и скрипам. Тьма сочилась стонами и тяжелым дыханием. Так и не распознав непосредственной угрозы, он осторожно двинулся вдоль стены. Лишь бы не споткнуться о кого-нибудь бедолагу… Услышав неясный шум впереди, он остановился.
Плеча коснулись пальцы Шарета. Михаил обернулся и пожал плечами. Ложная тревога.
Они миновали караулку и свернули на звук текущей воды. За спиной остался неясный гомон яроттской гулянки. В смотровых отверстиях над выходным люком танцевали отблески света…
— Как всегда жрут, — усмехнулся Шарет.
— Прибыли. — Михаил опустился на колени перед стоком. Махнул рукой, подзывая стегардца.
Поддев прутья сточной решетки, он бережно приподнял ее, готовый к любой каверзе. Раздался легкий скрип… Чуть звякнул металл, ложась на плитку пола. Вонь усилилась.
— Я прикрою нас курткой, — выдохнул Шарет. Его таки пробрало.
Под зыбкой защитой стегардской одежки Михаил зажег лампу, эмпирическим путем подобрал яркость огня и свесился над стоком. Потянуло на блев… Зажав тошноту в тиски воли, он осмотрел черный поток, лениво проплывающей метром ниже. Рядом надсадно сопел Шарет.
— Лей уже. А то невмоготу стоять…
— Фитиль не забыл?
— Ты еще пошути!
Усмехнувшись, Михаил принялся медленно сливать в сток содержимое бурдюка. Змейка масляных разводов послушно скользнула в сторону караулки. В свете лампы сейбин отдавал золотом. Феерия — девяносто девятая проба в овне.
— Пора уже, — нетерпеливо прошипел Шарет.
Досадливо покосившись на спутника, Михаил сунул запал в отверстие ламповой колбы. Через несколько секунд, показавшимся пленникам вечностью, тряпка соблаговолила загореться. Символом хрупкой надежды маленький огонек отправился в недолгий полет. Коснулся воды… зашипел…
— Потухнет, — обреченно сказал Шарет.
— Дал бог латентного пессимиста… — Михаил закрыл глаза. Когда он их открыл, над потоком танцевали синеватые язычки огня, мало чем напоминавшие пламя даваемое сейбином.
— М-м? — высказался Шарет.
— Понимаю тебя. — Михаил погасил лампу. — Но объяснить почему так горит не могу. Это данность, смирись.
— Так даже лучше, — очнулся стегардец.
Михаил торопливо поставил решетку на место и накрыл отблески пламени отобранной у спутника курткой.
— Жди здесь, — сказал он Шарету и крадучись переместился к двери караулки. Прижался к окантовке люка в попытке оценить степень угрозы. Никаких видимых или слышимых изменений ночные реалии не несли. Шорох, стон, скрип, пьяный смех, звон… Михаил искоса взглянул на смотровые отверстия… Будет обидно, если с той стороны пьяный яроттец решит явить служебное рвение именно сейчас.
— Капай! — раздалось из караулки.
Рискнув, Михаил бегло проанализировал видимую сквозь отверстия картину. На отвороте коридора к лекарской стоял хмельной яроттец и непонимающе созерцал плывущие вдоль стен сизые облачка дыма.
— Чет это… — Стражник икнул и промаршировал в лекарскую. Пробыл там с минуту, вернулся и переломился в приступе рвоты.
— Ты падла опять у лекаря протирку схлебал? — спросили из-за стола. В поле зрения Михаила возник второй яроттец с пучком зелени в правой руке и кружкой в левой.
«Двое?» — Михаил не поверил.
— Там у костоправа из пола дым идет.
— Не может из пола дым идти!
— Идет. И воняет.
— Да ты совсем берега потерял!
В ответ первый стражник гневно воздел руки в преддверии яростной отповеди… и плавно съехал по стенке на пол. Сплюнув, его напарник удалился за стол. Послышалось сочное бульканье.
Михаил отстранился от люка, шагнул назад и едва не заорал, различив во тьме серебряные блюдца огромных глаз. Под серебром угадывалась массивная тень хищного силуэта. Слова и мысли закончились. Враз.
Одобрительно кивнув, годок развернулся и неспешно удалился.
— Валим, — рядом возник Шарет.
— Погоди, я щас сознание потеряю.
— Ополоумел?! — Стегардец вцепился в плечо приятеля. — Живо уходим…
— А я годока видел, — сказал Михаил, подчиняясь рукам, влекущим прочь.
— Рад за тебя…
В камере их с нетерпением ждали.
— Ну как? — спросил Труг. Взяв у Корноухого принадлежности поджога, он торопливо спрятал их под ворохом тряпья.