из открытого погреба достают колхозную картошку. Они её перебирают, а гнилую откидывают в сторону, так я эту картошку, как я сейчас понимаю, холодную и грязную, ела. Пришла пора сажать картошку, только не могу сказать, вернулся ли с фронта отец, больше помню, что были женщины, которым предстояло тянуть плугом борозду, в которую сажали картошку. Я с соседским мальчиком тоже пристраиваюсь к верёвке, и я запомнила, как я рванула тянуть. Таким и был мой путь жизни, всё время нужно было что-то тянуть, это уже в крови, так как и мои дети похожи на меня в труде. Детство, мне нужно накопать на вечер и утро молодой картошки и я принимаю решение сходить на речку и её помыть. Это осталось в моей памяти восхитительной картиной, как корзинка, плетённая из лозы, погружается в воду и в брызгах шипящей и летящей пены появляется, розовая и блестящая молодая картошка. Такой красивой и яркой, я больше не видела никогда. Мне лет шесть, утром рано я иду в гости к тёте, её сын возвращается с огорода, радостный, сияющий, по колено намокший в росе. Я у них же сижу на лавке в другой день и двоюродный брат, взрослый, играет на балалайке, а я сижу и плачу, потому что конь, Баландай, перестал жить, наверно, мама сказала мне. У нас был большой дом, так мне нужно было, в разных местах, по углам за щели в брёвнах, цепляясь, забираться на дом под крышу. Нам нужно было зимой прыгать с амбара в снег, а летом прыгать с хлева, немножко по балке спустившись вниз, так один раз я хорошо ободрала бок. Большая моя любовь, черёмуха под окном, рябина, а к ели я была равнодушна, так как она была колючая. Главным был мой друг, кедр, который посадил мой отец, приехавший с родителями шестилетним в Сибирь, переселенец из Белоруссии в 1912 году. На верхушке была развилка, где спокойно, без опасения можно было сидеть, разглядывая окрестности и сам кедр, он был мягкий и пушистый, как котёнок. Я запомнила густой шум ветра, и ветки мохнатые качались, как зелёная волна, моя душа всегда была любви полна. Тропинка на речку проходила через небольшую балку, а по обе стороны тропинки, на пригорке росли огромные, развесистые белые берёзы, в пределах нашего огорода. Рядом с тропинкой летом, покачивали белыми венчиками ромашки. Вот такую жизнь мы видели и ценили, потому что мы её беспредельно любили. Я взрослая приехала в гости, уже началось разрушение деревни. Двоюродный брат с женой были у нас в гостях, наверно, они приняли угощение, а потом мы пошли на речку кататься на плоту. Речка запружена и то не глубокая, по какой причине, я не помню, но жена брата оказалась в воде и когда она встала, то была зелёная в тине. Всем было весело, плот был неустойчивый, еле держался на воде и плохо двигался, но я на нём удержалась. Мы росли, не понимая, что у нас чего-то нет, и нам не было плохо. Мы не страдали, я не помню родителей в унынии, мы жили радуясь. Я в семье шестая и родители в свои сорок лет, пели для себя, я помню отца военную песню и мамы про Бога, печальную, как он ходил по свету людскую правду узнавать. Она и тогда была разной, но одна женщина Богу, в образе старика, дала воды напиться, а детки в воде на жёлтом песочке играли и пожаловались Богу, что их мать сгубила, на свет не пустила. Я уловила тогда её грустноё содержание. Своё детство и юность я не променяла бы на другое. Оно было радостное, травяное, грибное, хвойное, как солнце оранжевое, малиново-земляничное. Я иду в школу зимой одна, три км. и за полкилометра, когда вдали должна показаться деревня, на опушке леса, впереди меня, рядом с дорогой, я увидела выбежавшую собаку. Только спустя жизнь, я поняла, что это был волк. Мы жили без страха, летом спокойно ходили в лес, потому что нас никто не настраивал бояться, я и не поняла тогда, что это волк. Мы были привычны к холоду, весной увидишь близко от дома проталинку, то к ней бежишь босой по снегу. Ранней весной нас мучили цыпки, растрескавшиеся голени от воды, холода и ветра. Теперь уже и не знают, что это такое, потому что босой никто не бегает. Дома мы старались не сидеть и всё просились, чтобы нас пустили в деревню. Почему так говорили, неясно, может, прежде люди жили в Белоруссии больше на хуторах? А в Сибири наш дом стоял в середине деревни, что я потом оценила, как преимущество и достоинство и что у меня была большая родня, среди которых, были и работники просвещения. Я благодарна двоюродному брату, учителю, к которым я любила приходить в гости, потому что у них можно было переночевать, а утром без трёх километров оказаться в школе. От него я услышала, что в зелёной картошке есть яд соланин, а когда по радио звучала музыка, то он назвал мне, что это полонез Огинского, это было началом моей осознанной любви к музыке. За этот ночлег надо было помыть пол, не покрытый краской или принести воды. Наша речка была обычная, в низине среди кустов тянулось её ложе, вода тёмная и никакое дно не видно. А вот у тёти, когда пойдёшь на речку, то она была шире, к ней надо было спускаться, и в прозрачной воде стелились зелёные водоросли. В деревне люди были спокойные, слова плохие ни дома, ни в школе, дети не произносили, и юность была без плохих слов. Непонятно, как могли и зачем, так распространиться плохие выражения теперь? Мы наоборот, ученики, старались говорить литературно и не употреблять обычные бытовые, искалеченные слова. Читали мы, как Горький, много. Я в начальной школе учусь и жду прихода брата из семилетней школы. Разобрать его верёвочную связку учебников и найти там художественную книгу, было для меня радостью и праздником. Из бани зимой шли через весь огород, еле, еле что-нибудь, накинув, в пимах на босую ногу, а потом ели картошку с квашеной капустой, которая была со льдом. Нас растили без крика и нравоучений длинных, потому что родителям некогда это было делать. Детей уважали и любили, с ними считались. Я помню, как мне мать сказала дружелюбно, что так говорить матери, иди ты, нельзя и пока дети были поменьше, то долго приходилось маме посылать нас, на какое-то дело и у родителей хватало терпения и спокойствия. Мои дети росли уже в более неспокойной среде. Сибирский город, декабрь, я и двоюродная сестра уезжаем на юг, метёт позёмка, нас проводили, и мы их отпустили греться, а сами стали у окна вагона. Поезд тронулся и вдруг я вижу, как открывается дверь вокзала и выскакивает мой брат и бежит за поездом. Хлынули мои слёзы, я расставалась с родными, которые меня любили, и ехала навстречу жизни, где я не увижу любви будущего мужа. На вокзале были: сестра, ещё брат, их близкие, подруга, но я видела, как бежал брат за поездом, за спину которого я в детстве пряталась, и который с детства писал стихи. Книгу он написал, воспоминания его старшего друга, который воевал на фронте и под его именем. Моя жизнь в окружении любящих родных и отношение ко мне мужа и его родных, сильно отличалась. Я страдала и не понимала, почему я так тоскую о Родине, теперь знаю, мне не хватало любви, обычной, человеческой. Всё вместе сложенное и помноженное многократно, заставили меня писать. Жизнь наших родителей, в нас, серебряными струями ручья журчит, имя Фёдор и Фаина, для меня, музыкой небесных сфер звучит.