Он ведь должен бороться? Но за что и зачем? Хранители… Они затеяли войну, они её выиграют и так пророчил сам Луноликий. Остальных уничтожат, Страх развеется и враги сами себя перебьют, а детей защитят тоже защитники веры. Он тоже во всем этом примет участие или, как считают другие, должен принять участие, но мальчик забыл зачем ему это нужно.
Ему было так страшно, так боязно и никто не пришел на помощь и никто даже не заметил его изменений, его паники и испуга во взгляде наивных зеленых глаз… а теперь, его же злость может в считанные секунды его защитить и закрыть от любых страхов.
«Принять себя? Принять эту злобу? Но ты ведь Хранитель! Ты — добро!»
Чернильная тьма подбирается ближе, стелется по полу, оставляя за собой коричневатый след, как от слизи, нити, что опутали зеркало, теперь словно затвердели, создавая собой изящное обрамление зеркальной поверхности. Мальчик видит в этом свою мрачную красоту и почти не понимая, подпускает к себе жгуты, позволяя обвить руки и ноги, и он слышит в голове голос. Только теперь не свой — чужой, мелодичный, с легкой хрипцой и завораживающей своей властью.
Уже сегодня утром, когда он проснется, он забудет ночной ужас и свои разговоры. Он будет угрюм и будет вновь вспоминать, принимать свою злую часть и выбирать новый путь. Скоро, он может сойти с ума, а пока… Рей прикрывает глаза и увлеченно вслушивается в историю про родившуюся когда-то девочку, которую впоследствии предали и убили, но она стала порождением Страха и Мести.
***
За ночью всегда приходит утро. Светлое и яркое или же пасмурное и тихое, предвещая скорый снегопад или метель. Но утро нового дня, пока оно еще полностью не началось, и в предрассветной морозной тишине, под светлеющий небосклон, лениво просыпался мир, сами города, люди в нем и конечно же сама земля — огромные леса и звери в нем. Птицы медленно, зябко переступали с лапки на лапку, а ранние ярко-огненные белки уже вовсю начинали бегать по деревьям, не опасаясь быть пойманными уснувшими филинами.
И сам древний лес, на окраине мира, под тихий перезвон утреннего розоватого снега и тихий стрекот птиц, пробуждался, скидывая с себя темноту и позволяя серебристому, зимнему туману клубится над верхушками грозных вековых елей. Белая же поляна, в сердце мрачного леса, что практически всегда была покрыта тонким настилом из тьмы, медленно изменялась и на её почти ровную, черноватую поверхность начали выбредать немногочисленные стайки Кошмаров, тихо фыркая, разминая мощные лапы, и отбивая копытом пушистый снег. Красные, умные глаза едва светились опасным огнем и теневые существа без какой-либо спешки прогуливались по новому снегу, проверяли сохранность своей территории и начинали беззаботно охотиться на белок, что почти дразня перебегали по ближайшим елкам и кедрам. Сейчас этим боевым животным можно было погулять в свое удовольствие, побеситься в лесу или на лужайках и погонять мелкое зверье, не заботясь о возвращении вниз. В подземельях сейчас делать нечего.
В подземельях сейчас не бывало пусто, спокойно и тьма пробралась в каждую комнату, послушно окутывая всё темнотой. А в их зале тепло, тоже сумрачно — почти не видно, и поленья в камине, осыпаясь углями, медленно догорают… но хозяевам всё равно. Кажется, даже, если мир будет рушится подчистую, им будет нагло плевать на это.
Новый, томный вздох, прерывистое дыхание срывается с мягких губ, и парнишка так недовольно уничтожает последнее язычки пламени льдом, гася угли в камине, за что получает очередной укус на плече и громко вскрикивает. Но ему нравятся, до дрожи во всем теле нравятся эти укусы, и он специально нарывается, желая получить еще больше ощущений.
— Мелкий, зловредный мальчишка… — тихо шипит Король, но в противоположность словам только сильнее дергает к себе этот Снежный соблазн и несдержанно целует в покрасневшие губы. А огонь в камине разгорается с новой силой и жаром, освещая всю смежную залу и две обнаженные фигуры, безгранично увлеченные друг другом уже не в первый раз, и всё на той же, медвежьей шкуре…
Беловолосый мальчишка слегка отстраняется, эротично облизывая губы, и медленно покачивается на бедрах мужчины, прикрывая глаза от удовольствия. Джек призывно стонет, плавится от прикосновений и накатывающего волнами удовольствия, сидя на Кромешнике верхом, и медленно то поднимаясь, то опускаясь в такт плавным движениям, чувствуя, как в нем скользит горячая плоть и запрокидывая голову, хрипло выстанывает. Мальчишке до одури хорошо, мальчишка выгибается до болезненного хруста в позвоночнике, и ему до цветных звездочек перед зажмуренными глазами хочется продолжать, несмотря на всю усталость… И пусть их страсть длится много часов подряд, но они всё еще не могут насытиться друг другом. Чертова, бешеная страсть из-за которой Джеку плевать, что будет с миром и даже целым мирозданием.
Фрост дышит шумно, загнанно, быстро мотает головой, надломлено, капризно стонет и получает еще один сумасводящий поцелуй. Его многоговорящее «ещё» так и читается во взгляде потемневших серых глаз и отказать этому соблазнительному зимнему чертенку Король просто не может, с довольной усмешкой проводя языком по нежной шейке и приподняв Джека более резко и грубо опуская на себя. Несдержанный вскрик последнего ласкает слух, а его ноготки приятно-больно царапают лопатки из-за чего вновь хочется повалить мальчишку на шкуру, закинуть его ножки себе на плечи и ускорить движения… Что не выдержав и делает Питч, с низким рыком завладевая мягкими губами и изменяя их положение в пространстве, раскладывая Снежного на черной мягкой шкуре, взяв его теперь грубо и резко.
А Джек словно и добивался такой реакции, такой смены действий, он только рад, несдержанно раскованно выгибаясь, задыхаясь от переизбытка эмоций и выбивающих сознание ощущений. Фрост беззащитный, стонущий и раскрепощенный, весь покрытый испариной и такой соблазнительный, отдается на милость своего Ужаса, позволяя ему делать с собой всё что вздумается. Джеку слишком хорошо и в голове, и на губах вновь это нужное и такое сейчас пошлое:
— Ещё… ещё… Ещё!..
Очередное их безумие, но молоденький Дух не хочет, чтобы оно кончалось, потом вновь будет война, а сейчас есть только они, это их Вселенная и их время, и только потому Джек выгибается сильнее, стонет громче, позволяя себя кусать и грубо целовать, не оставаясь в долгу и царапая сильную спину, притягивая этого невозможного мужчину еще ближе к себе, чтобы чувствовать его вес и жар его кожи.
Сильнее! — хрипло стонет вслух или произносит в голове — не знает, но ощущения усиливаются, а от властного рыка его Короля у мальчишки темнеет в глазах, а горло пережимает в судорожном спазме.
Болезненный, приводящий в чувства укус на губах и его вновь целуют, а Джек умничка — послушно размыкает губки и позволяет чужому языку проникнуть в рот, углубляя поцелуй. Он впивается ногтями в серые плечи и судорожно выгибается из-за резких, почти болезненных движений, чувствуя, как его захлестывает удовольствие, окатывая огненной волной всё тело. Мальчишка постепенно теряет себя.
Влажный продолжительный поцелуй и на мгновение Король отстраняется от своего наваждения, заглядывая в темно грифельные глаза, а Джек на грани, Джек мечется под ним и не может больше терпеть: никто из них не может больше это терпеть. Слишком жарко, слишком невыносимо — до исступления, слишком сладко… Питч с утробным рыком поддается резче, сдавливая мальчишку и не давая возможности даже шевельнутся и делает несколько более резких и глубоких движений, заглядывая в помутневший взгляд и доводя свою любовь единственной фразой:
— Давай малыш, сейчас.
Ледяной слышит свой громкий, сорванным голосом, крик, теплую влагу под своими ногтями, ощутимый укус Короля на своей шее и, у Джека темнеет в глазах…
— Мальчик мой…
Этот родной голос, хриплый, сейчас более низкий и почти на грани слышимости, но Джек все еще не может придти в себя, не видит ничего кроме темноты, и просто пытается вспомнить, как дышать.
— Джек…
Фрост распахивает глаза, моментально встречаясь с ярко горящими золотыми глазами над ним.