— А магия есть? — спрашивает она с детской надеждой.
— Не как в сказках. Наши силы в энергиях.
Катерина кивает, чуть разочарованная. Магии нет, но мир всё равно шире, чем она думала. Идан терпит её вопросы, отвечает, хоть наверняка считает их простыми. Она ценит это и решает дать ему передышку.
— Пойду на кухню, есть хочу, — оповещает она и выходит из комнаты.
Аппетит возвращается вместе с настроением. Катерина ставит вариться рис, достаёт овощи из холодильника — спасибо пятничному походу в магазин. Пока моет помидоры, она смотрит в окно: низкий забор, за ним деревья — жёлтые, красные, оранжевые. Листья падают, кружась на ветру.
Катерина оставляет овощи и идёт за красками. На столике у ванной лежат акварель и бумага. Катерина возвращается к окну, раскладывает всё на подоконнике и начинает рисовать. Осень скоро уйдёт, унеся краски, — надо успеть их поймать.
День клонится к закату, свет тускнеет. Катерина дорисовывает, добавляя последние штрихи. Сзади слышатся шаги. Она оборачивается — Идан рассматривает картину при входе, где изображены двое улыбающихся мужчин в рыбацкой одежде.
— Это прошлые хозяева дома, два брата, — поясняет она. — Я не стала убирать их, пусть висят.
Катерина относит холст со своей новой картиной к стене, чтобы тот не мешался, и продолжает действия с овощами, которые планировала нарезать намного раньше.
— Будешь овощи с рисом? — спрашивает она.
— Нет. Не голоден.
— А что ел?
Идан молчит, но его многозначительный взгляд говорит сам за себя. Вчера. Её кровь. Катерина хмыкает.
— Обычная еда не даёт столько энергии, как кровь, — поясняет он и уходит в комнату.
Она провожает его взглядом. Он здесь всего пару дней, но кажется, будто живёт годами. Катерина привыкла к нему — к его молчанию, спокойствию, присутствию. Делить дом с кем-то оказалось не так уж плохо. Даже одиночество, к которому она привыкла, теперь не давит так сильно.
Она нарезает овощи, смешивает с рисом, добавляет масло и несёт тарелку к себе. Сидя на кровати, ест, проверяя телефон. Босс обещал что-то прислать к понедельнику, но почта пуста. Забыл, наверное. Катерина пожимает плечами — не её проблема. Живот урчит, напоминая, что пропускать еду вредно. Надо следить за собой, а то худоба скоро станет болезненной.
Идан появляется у приоткрытой двери Катерины, стуча костяшками по косяку. Звук мягкий, но отчётливый. Она откладывает тарелку с остатками риса и говорит:
— Заходи.
Он входит и сходу спрашивает:
— Хочешь попробовать нечто новое?
Его голос ровный, без намёка на что-то двусмысленное, но Катерина чувствует, как тепло приливает к щекам. В книгах и фильмах такие фразы обычно ведут либо к скандалу с каноничной пощёчиной, либо к постельным сценам. Она представляет, как даёт ему пощёчину, и тут же понимает, что с Иданом это не сработает — он даже не моргнёт.
— О чём это ты? — голос срывается, выдавая лёгкую панику.
— Явно не о том, о чём ты подумала, — отвечает он, и уголок его губ приподнимается в усмешке.
Катерина выдыхает. Хорошо, что её фантазия промахнулась.
— Тогда о чём? — спрашивает она, настороженно глядя на него.
Идан скидывает обувь, садится на кровать напротив неё и скрещивает ноги. Руки ложатся на колени раскрытыми ладонями вверх — молчаливое приглашение. Катерина колеблется, но любопытство пересиливает. Она садится также, подражая его позе, и осторожно кладёт свои ладони на его. Ей кажется это странным, но не пугающим. Она доверяет ему — больше, чем ожидала.
Пока они молчат, Катерина обращает внимание на незначительные мелочи. Кожа рук Идана чуть шершавая, и от его рук исходит приятное тепло.
— Закрой глаза и слушай мой голос, — произносит он тихо.
Она подчиняется. Мир сужается до темноты под веками и ощущений его пальцев под её. Но раз их руки вместе, волноваться нечего, он ничем не навредит.
— Представь место, где ты чувствуешь себя в безопасности.
Катерина возвращается в детство — задний двор дома родителей. Высокий деревянный забор отрезал от мира, но старый дуб был её убежищем. Она забиралась на толстые ветки, прячась в листве, и шептала прохожим глупости, наблюдая, как те озираются в поисках источника звука. Зимой, когда листья опадали, игра прекращалась, но летом двор становился её крепостью. Там она была неуязвима.
— А теперь представь, что вдалеке видишь яркий свет.
В своём воображении она сидит на дереве, и сквозь листву пробивается белое сияние — мягкое, манящее, неясное. Оно зовёт её, тянет.
— Ты идёшь к нему.