— Нет.
— Я тоже ничего не знал. В кают-компании об этом никогда не говорили. Иначе бы я знал. Саймингтон мой друг.
— Шэдде стал совсем другим человеком за эти дни. Вчера он сказал, что страдает бессонницей. Говорит, слишком много забот. И ничего не ест. Что-то тяготит его все время. Не можете ли вы ему помочь? — главмех озабоченно глядел на доктора.
О’Ши посмотрел в зеркало и поправил галстук.
— Это очень трудно. Вы же знаете, какой он своенравный и гордый. К нему нельзя приблизиться. К тому же он ненавидит меня…
— Он нуждается в помощи, доктор, — настаивал валлиец.
— Не думаю, чтобы Шэдде принял чью-либо помощь… Не такой он человек. Да и, судя по вашим словам, помочь ему невозможно.
— Что вы имеете в виду?
— Ну… как бы это сказать… Вы говорите, что от него уходит жена… Медицина тут бессильна…
Главмех молчал.
— Что касается пролива Ломбок и Саймингтона… — О’Ши принялся разглядывать свои ногти. — Очевидно, он сгущает краски… Но ведь я не могу положить его на стол и вырезать это, как аппендикс. Он закует меня в кандалы, если только я заикнусь об этом. К тому же я не психиатр, но даже будь им, все равно не сумел бы ничем помочь. Он не терпит психиатров. В Стокгольме я пытался объяснить Шэдде проблемы, которые возникли перед Кайлем. Он чуть не взорвался, готов был ударить меня. Сказал, что все это медицинские штучки. — Доктор передразнил Шэдде: — «Подобные разговоры подрывают основы воинской дисциплины». — Он взглянул на Риса Эванса и покачал головой. — Сожалею, но я не хочу испытать это вторично. Жизнь слишком коротка.
— Значит, мы ничего не можем для него сделать? — Рис Эванс поднялся.
— Боюсь, что нет. Он сам должен решать свои проблемы. Не принимайте этого близко к сердцу. Время — лучший исцелитель. Через несколько дней мы придем в Портсмут, и он расстанется с нами. Сейчас это кажется ему катастрофой, но штабная работа, перемена обстановки пойдут ему на пользу. К тому же его станут окружать люди его возраста. Он будет не таким одиноким, как здесь.
— Может быть, вы правы, док, — неуверенно произнес Рис Эванс. — Хочется верить.
— В вашем лице он имеет хорошего друга, чиф, — сочувственно улыбнулся доктор.
Командир вернулся на борт после ленча у мэра в половине третьего. Нигде не задерживаясь, он пришел в свою каюту и вызвал Миллера.
— Я хочу выспаться. Пусть меня не беспокоят. Передайте вахтенному офицеру.
— Когда вас разбудить, сэр?
— Никогда, — рявкнул Шэдде. — Я сам проснусь.
Дасти Миллер услышал, как Шэдде запер дверь. Прежде этого никогда не бывало.
Оставшись наедине, Шэдде принялся за рапорт командующему относительно инцидента в Корсере. Он не мог сосредоточиться и минут через десять поднялся из-за стола. Он чувствовал себя утомленным и прилег, пытаясь уснуть, но сон не приходил. Шэдде погасил свет и лежал в темноте, думая о письме Элизабет. Он все еще не мог поверить тому, что она уезжает в Австралию… Когда он вернется в Питерсфильд, дом будет пуст; он станет жить там в одиночестве. Вот как начинается его жизнь на берегу… Что произошло с Элизабет? Она так переменилась за последние два года, куда делись ее жизнерадостность и веселость? Теперь ему было трудно вспомнить, какой она была прежде. Он помнил только ее глаза — светлые и живые, не такие печальные и погасшие, как теперь.
В чем же причина? В том, что у них не было детей? Наверное, в этом… Она стала нервной и раздражительной; вечно настороженная, готовая к ссоре по любому пустяку. У нее всегда был беспокойный характер. Когда он пытался сосредоточиться на работе, она приходила и не давала ему думать. Она проявляла нежность и заботу, но он видел, что она хочет проникнуть в его мысли, и это злило его. Элизабет никогда не понимала этого. Не понимала даже его желания остаться одному, когда он бывал расстроен и находился в подавленном настроении.
Но, несмотря на все, он знал, что не сможет жить без Элизабет. Она была самым близким, самым родным и нужным ему человеком, единственным на белом свете человеком, всецело зависящим от него, — верная, внимательная, заботливая… И хотя она часто раздражала его, все равно она готова была прийти к нему на помощь в любую минуту, поддержать его, влить в него новые силы. Все его надежды, ощущение уверенности — все было связано с ней.
Было уже шесть часов, когда он зажег свет, так и не сомкнув ни на минуту глаз. Три часа ворочался он без сна на своей койке. Во рту пересохло. Он встал, проглотил три таблетки, которые дала ему в дорогу Элизабет, и испуганно подумал, что сейчас начнется нервный приступ. Этого не было с ним с той самой ночи в проливе Ломбок… Не в силах больше оставаться в каюте, боясь, что не сможет совладать с собой, он отправился в кают-компанию, но тут же понял, что не в состоянии встречаться со своими офицерами. Лучше сойти на берег. Он подумал о Маргрэт, — интересно, что она делает? «Пригласите меня в другой раз, — сказала она на приеме, — вы же мой самый любимый командир британского флота».