Детлеф Бурмейстер разочаровал профессора. Вежливо поздравив профессора с наступающим Новым годом, перешел к сугубо деловым вопросам: необходимо как можно скорее достичь уровня производства окиси дейтерия, намеченного на конец весны. «Этот комендант города ни капельки не лучше, чем любой другой его пошиба. Вся его воспитанность и благоразумие — маска, он обуян жаждой власти. Дайте, дескать, фюреру бомбу, господин профессор, вы же человек высшей, германской расы!»
В этот миг Гвидо Хартманом овладело страстное желание не быть представителем этой расы, ему мучительно хотелось бросить в лицо всем этим Бурмейстерам, Оттам, Шпеерам и Гитлерам: «Плевал я на германское происхождение, называйте меня хоть цыганом, хоть большевиком, только не причисляйте меня к своим клевретам!»
Однако, взглянув на Бурмейстера, сразу осознал всю бессмысленность такого поступка. На что он мог рассчитывать, кроме полного непонимания? Куда умнее и предусмотрительней наморщить лоб и сказать: «Разумеется, разумеется, господин Бурмейстер, мы делали и будем делать все, что в наших силах».
Бурмейстер расслышал в словах профессора скрытое сопротивление; а вполне возможно, тот просто хотел поставить его, Бурмейстера, на место. В этих ученых господах чересчур много гонора, что особенно отчетливо обнаруживается, когда кто-то пытается поправить их там, где они считают себя единственно сведущими людьми. Мысль о том, что у профессора могут быть политические мотивы противиться наращиванию темпов, Бурмейстеру и в голову не пришла. К обострению отношений он отнюдь не стремился и в какие-то несколько секунд снова превратился в любезного компанейского человека, каким он не без оснований повсюду и слыл. Жестом фокусника выудил из кармана шинели бутылку «божоле», и когда они пригубили по первому бокалу, в комнате действительно возникло праздничное настроение — пусть и на несколько минут. Бурмейстеру хотелось бы, чтобы оно продлилось как можно дольше, как бы олицетворяя немецкое единство духа, столь необходимое в такие непростые времена; однако Гвидо Хартман был, что называется, наглухо застегнут и ничуть не расчувствовался. Нет, этот человек, сидящий напротив, этот гибрид из «Эдды», Библии, банковского счета и снобизма — нет, он не чета ему, пожилому честному физику.
— А что, если «томми» возьмут и расколошматят наш ящик? — грубо прервал благоговейную тишину Хартман.
Бурмейстер улыбнулся.
— Дорогой господин профессор, — проговорил он. — У наших двоюродных братьев англосаксов никакой серьезной идеи для ведения войны нет, и воюют они исключительно из-за денег. В «Норск гидро» они вложили порядочную сумму. И сейчас, когда они рассчитывают, что русский Иван перетаскает для них все каштаны из огня, они мечтают вернуться в «Норск гидро», до которого ни один снаряд не долетел и на который ни одна бомба не упала. Генерал Мюллер не без умысла прислал нам двадцатимиллиметровые зенитки. Калибр 8,8, по его мнению, здесь не нужен.
Хартман кивнул. Но если все обстоит именно так, то это значит: Гвидо Хартман, помощи тебе ждать неоткуда, и если необходимо что-то сделать, кроме тебя никто этого не сделает.
В клубном помещении спецшколы № 4 Харальд Хаммерен произнес, поднимая стаканчик виски:
— Надо поскорее сделать то, что пора было сделать давно. И кому же на это пойти, как не нам! Скоол, друзья, за удачу!
Молодые люди вскочили:
— Скоол! — выдохнули они.
Все остальное майор Хаммерен сказал за них.
Хаммерен знал, что Лондон ему мешать не станет. Напротив, военный кабинет поторапливал. В штабе СОЭ майор Хаммерен добился, чтобы на сей раз они действовали без прикрытия друзей из Рьюкана. Ему и его людям просто стыдно перед милорговцами, которые уже раз шесть с риском для жизни выходили для их встречи в горы. Кроме того, без предварительной договоренности группа не зависит от абсолютно точного места и времени десантирования. В одну из ближайших полнолунных ночей все должно получиться.
22
Тор Нильсен прыгнул первым. В первые секунды свободного падения перехватило дыхание — воздух, словно лед. С чувством облегчения ощутил рывок раскрывшегося парашюта. Под ним, метрах в трехстах, мерцающее искристым снегом безмолвие Хардангской Видды. Пока что в тишине еще слышится жужжание моторов Виккерса. Оно становится все менее и менее различимым. Но пятеро парящих между небом и землей прислушиваются к этому пропадающему звуку. И каким бы он ни был слабым, едва уловимым, для них он равнозначен рухнувшему мосту, который соединял их с теплом и надежным кровом, ярким светом, музыкой, горячим чаем, дружеской компанией. Впереди — холод, ночь и смертельная опасность.