— Почему? — спросил он.
— Господин генерал, — твердо проговорил Йенс Паульссон, — к человеку, написавшему эти строки, прежде совершал паломничество едва ли не каждый второй норвежец, лишь бы увидеть его собственными глазами. Окапывающим деревья в своем саду, например. Теперь люди тоже появляются у этого дома — чтобы перебросить через забор его книги.
— Неслыханное свинство! — рявкнул он.
Бурмейстера охватил неподдельный страх. Генерал обязательно скажет: вот, дескать, прибыл я в Рьюкан, и кем же оказался первый обнаруженный мной противник рейха? Бургомистром! А вы здесь целых три года комендантом и ничего не заметили!
Йенс промолчал. Он кипел от злости. Но собой он был недоволен так же, как и этим генералом. Как он позволил себя так примитивно спровоцировать? Повесить этот лист бумаги на дверь ратуши и приписать: «По приказу коменданта!» Трудно, что ли? А теперь упрямство может стоить не только места, но и головы.
Мюллер заставил себя вспомнить о своем генеральском достоинстве.
— Я вас в последний раз спрашиваю… — выдавил он из себя.
— Я подчиняюсь власти и силе, — ответил Йенс.
Смерив его взглядом с головы до ног, генерал прохрипел:
— …вон отсюда!
Когда дверь за Паульссоном закрылась, Мюллер, уже несколько овладев собой, обратился к Бурмейстеру:
— И не сомневайтесь, обер-лейтенант: гнать его взашей, гнать, да поскорее — вы меня поняли?
Йенс Паульссон сообщил руководству Патриотического фронта, что с ним произошло. Остановились на том, чтобы ничего в спешке не решать, утро вечера мудренее. Арне Бё и Сольвейг пошли посоветоваться с Кнутом Крогом.
— Что за никчемный героизм! Этот ваш Паульссон…
Арне хотел было что-то сказать, но Кнут только отмахнулся:
— …Никогда он ничему не научится. Десятки тысяч людей прочли эту гамсуновскую блевотину, никто кроме стыда и презрения ничего к нему не испытывает, плюнуть на эту газету, и то противно, а Йенс Паульссон считает дело настолько важным, что готов пойти из-за него на смерть. Бургомистром ему во всяком случае не быть! И на его место поставят нацистского приспешника! Идиотизм!
— Ты судишь чересчур строго, — сказал Арне, но Кнут еще больше распалился.
— Слишком строго? Ему пора бы поумерить свой пыл. А Патриотический фронт должен принять решение о том, чтобы бургомистр Паульссон написал прочувственную статью и повесил рядом с творением рук господина Гамсуна.
— Никогда Йенс Паульссон ничего подобного не напишет, — возмутилась Сольвейг.
— Если для человека личная обида важнее успеха общего дела, значит, он превыше всего, и нашего дела тоже, ставит свое самолюбие, свою честь и свои амбиции.
— Ты не имеешь права обвинять в этом Йенса Паульссона, — запротестовал Арне Бё.
— Я тоже о нем лучшего мнения, — согласился Кнут. — Поэтому пусть напишет. Бургомистр Паульссон нам нужен. Он не должен допустить, чтобы его сменили.
На ближайшем заседании Хьеммефронта Арне Бё настоял на проведении в жизнь идеи Крога. Поначалу Йенс возражал, но в конце концов согласился. Густава Хенриксена его решение несказанно удивило. Он тоже считал, что на встрече с генералом Паульссон повел себя необдуманно, опрометчиво. Но если уж так случилось — надо свою позицию отстаивать. Пусть немцы никогда не смогут сказать, будто знают норвежцев, которые в запальчивости бог весть что наговорят, а потом сразу идут на попятную. Но конструктор промолчал, надеясь, что, оставшись наедине с собой, бургомистр вновь обретет присущую ему непримиримость.
Комендант Бурмейстер оказался в весьма затруднительном положении. Приказ генерала Мюллера об отставке бургомистра Рьюкана был отдан ровно сутки назад. Целый день Бурмейстер размышлял над тем, кем бы его заменить, но так ничего и не придумал. Углубившись в свои мысли, он даже не расслышал, когда ординарец доложил о приходе криминалькомиссара Кайзера. Тот явился в самом распрекрасном настроении. Он прямо от профессора Хартмана. Что касается Кайзера, то он бурно и довольно многословно приветствовал «старого знакомого». Нет больше никаких норвежских судов, которые стоило бы оценивать или покупать, объяснил он свое появление. Их либо реквизировали, либо разбомбили англичане, либо кто-то скупил уже по сходным, разумеется, ценам. Вот так гримасы судьбы лишили его почтенной профессии и возможности с достоинством зарабатывать свой хлеб насущный, пришлось предложить свои услуги государству — и вот он на месте руководителя службы безопасности в Рьюкане. Работа — как и всякая другая, человека не позорит.
Все эти доводы Кайзер и высказал Хартману. Профессор, человек от жизни далекий, безоговорочно ему поверил — так, по крайней мере, полагал Кайзер. Удалось ловко обойти опасный прибрежный утес.