В эту минуту Гвидо Хартман был очень рад, что остался на посту, на который попал благодаря доверию нацистов. Все его страхи и сомнения, унижения, испытанные им, омерзительная тошнотворная игра в прятки — все это обрело смысл и принесло пользу. Кто знает, может быть, впоследствии ему и не удастся неопровержимо доказать цель и логику своего поведения — что из того, перед самим собой он чист, себе он не изменил и фашистам не помогал.
Подстегиваемый желанием действовать без промедлений, Хартман отпустил доктора Нентвига и направился в цех монтируемой установки. Дружески поприветствовал Алоиза Хартштейнера, похвалил его за аккуратную работу.
Личность профессора уже долгое время занимала Хартштейнера. Профессор никогда не забывал поблагодарить его за «классную, чисто немецкую работу», и это, если угодно, можно было понять как прямую поддержку саботажа. Хартштейнер был достаточно опытным человеком, чтобы понимать: любая очевидная промашка с его стороны может стоить головы. Нацисты расправлялись с людьми и за куда менее серьезные прегрешения, а то и совсем без них. Пойдет ли на рискованное дело видный ученый, человек с солидным положением в обществе? Можно ли вообще предположить, хотя бы с некоторой степенью вероятности, что Хартман — противник режима?
— Нам придется поторопиться, а то на фронте не все цветет и пахнет, — проговорил Хартштейнер с едва уловимой иронией.
Хартман понял, на что намекает шеф-монтажник, и сказал:
— За положение на фронтах отвечают генералы. Как бы они ни делали свое дело, мы в любом случае будем делать свое основательно.
Хартштейнер воспринял слова профессора в подобающем смысле. Он хотел было уже откровенно повести разговор в этом опасном направлении, как на участке установки появился господин Кайзер, который был здесь отнюдь не редким гостем. Кайзер вел себя как всегда шумно и запанибрата. Вежливо поклонившись «старому знакомому» Хартману, он игриво толкнул в бок шефа монтажников.
— Ну как, дружище, дело движется?
Хартштейнер пробормотал под нос что-то неразборчивое. Гестаповец сразу почувствовал его недовольство и вскипел:
— Каждый из нас должен из шкуры вылезть, а своего добиться. Все без исключений, понятно, фольксгеноссе Хартштейнер?! Предстоит тотальная война! И мы всем пожертвуем, чтобы отразить большевистскую угрозу! И тот, кто нас понимает, бурчать не станет.
Хартман слушал его со все возрастающим удивлением и хотел было уже возразить: «Вы ошибаетесь, господин комиссар, никто здесь не бурчит», — когда услышал голос монтажника:
— Меня поучать незачем и вынюхивать тут тоже нечего.
Хартштейнер выбрал эти слова с умыслом. Он вовсе не собирался вызывать на себя огонь со стороны гестаповца. То, о чем он хотел сказать — сказать именно профессору Хартману, — имело другой смысл. «Пойми меня правильно, профессор, — хотел сказать он, — с этим субъектом, с этим гестаповским боровом, у меня нет и не может быть ничего общего». Гвидо Хартман отлично его понял, но воспринял эти слова иначе, чем ожидал монтажник. «Остолоп он, бедовая головушка; владеть собой не умеет и вряд ли научится. Войти с ним в тайный сговор — все равно что добровольно сунуть голову в гестаповскую петлю. Возможно, он человек смелый, но недалекий. А в этой борьбе безрассудное мужество — самоубийство».
Первым побуждением гестаповца было устроить монтажнику порядочную взбучку. Но он передумал. Видно, совесть у того чиста, как стеклышко, если он позволяет себе отвечать так непочтительно.
— Ну, если вы чем-то недовольны, срывайте зло на своих болтиках-гаечках, — сказал он как бы шутя, но скрыть таящуюся за этим угрозу ему не совсем удалось.
Профессор неслышно вздохнул: по-видимому, эта история серьезных последствий для Хартштейнера иметь не будет. Коротко попрощавшись с монтажником, он вышел из цеха вместе с Кайзером, сказав себе, что от Хартштейнера следует держаться на расстоянии.
А сам Хартштейнер терялся в догадках: поставило ли появление гестаповца крест на его планах или приблизило день и час их осуществления? Профессор попрощался с ним прохладно. Был ли он при этом искренен или притворялся? Проклятое время! Ни о чем впрямую не скажешь. И ни одно слово нельзя принимать за чистую монету!
Примерно в это же время Густав Хенриксен и Арне Бё оживленно говорили о немецком шеф-монтажнике. Арне был почти убежден, что тот — антифашист, Хенриксен же в этом сомневался. В конце концов они договорились подсунуть ему последний номер «Фри Фагбевегелзе» и внимательно проследить, как он будет себя вести, обнаружив газету. Хенриксен достал ее из папки со старыми чертежами и написал еще на полях: 31 и 41,5 м. На этих волнах вели передачи радиостанция «Тиск Фрихетезендер» и та, которая именовала себя «Эсэсовец Вебер».