Слабо различимые очертания темницы формировались постепенно, принося Эве неподдельное облегчение. По крайней мере, видеть она все же способна. Прикасаясь ладонями к гудящей голове, осознала любопытную деталь — кандалов на ней не было. Ощупала шею, отчего-то опасаясь, что на нее, как на собаку, нацепили ошейник. Удивительно, но и там ничего не оказалось.
Она попыталась пошевелить ногами и наконец услышала звон тяжелой железной цепи, пристегнутой к лодыжке. Стало даже как-то спокойнее.
Как давно она здесь? Влага и холод, казалось, пропитали одежду и даже тело, что сделалось тяжелым и непослушным. Конечности затекли и онемели, и в них пока не ощущалось боли, зато голова раскалывалась так, что зубы сводило.
Эва еще долго лежала, не двигаясь, вслушиваясь в окружающую ее тьму. Не было ни голосов, ни шагов в отдалении, одно лишь тихое шуршание, медленно капающая вода да приглушенный свист ветра, задувающего в расщелину под потолком.
Постепенно шуршание усиливается, приближается будто. Почувствовав щекочущее касание десятков колючих лапок к своей коже, Эва взвизгнула и в ужасе отползла назад, скидывая с лица длинную извивающуюся сколопендру. Она зажмурилась, до жгучей боли растирая щеку, только бы избавиться от этого мерзкого ощущения. Успокоиться не получалось никак — от одной мысли, что это чудище все еще где-то там, в темноте, становилось дурно.
Нужно подняться!
Она уперлась ладонями в непокрытый каменный пол, попыталась оттолкнуться, но локти дрогнули и подкосились. Лицо больно впечаталось в твердую поверхность, на скуле тут же расцвела ссадина.
Проглатывая слезы, что накатывали от ощущения страха и собственной беспомощности, Эва плотно сжала пересохшие губы, из последних сил отталкиваясь вновь. Наконец у нее получилось сесть, но удержать равновесие оказалось сложно — голова кружилась, а неповоротливое тело без привычной опоры так и норовило завалиться обратно. Все нутро дрожало от назойливого желания просто лечь и сдаться.
Нет, она не умрет вот так, на холодном грязном полу черт знает где. Не тогда, когда жизнь ее только началась по-настоящему. Амен наверняка уже ищет ее, и найдет, несомненно. Он придет за ней, и тогда..
Осознание гневным отчаянием хлестало по щекам — ее ведь именно за тем и похитили. Выманить его, заставить действовать необдуманно. А она, дуреха, сама шагнула прямо в их руки.
Что же сделает теперь ее лорд? Бросит все и помчится за ней на свою погибель? Оставит гнить в этой тюрьме, потому что месть — цель его жизни, и это куда важнее? И какой из вариантов будет для нее хуже..
Она должна выбраться, найти выход. Прежде всего себе должна, ведь всю свою жизнь Эвтида только на себя и надеялась. Но лишь боги ведали, как хотелось ей вернуться в сильные руки, укрыться на широкой груди от всего на свете.
С Аменом она ощущала себя иначе. Это словами не объяснить, не передать того спокойствия, что приносило одно его присутствие. Не имеет значения, какие еще чувства бушевали в ней рядом с ним. Это мог быть гнев, страх, страсть или даже ненависть, что пылала в ней изначально, но вместе с тем — эта удивительная, неизменная уверенность в нем.
Она почувствовала ее, стоило впервые оказаться так близко — еще тогда, в их первую поездку на лошади. Эва боялась жестокого лорда, боялась участи, что он для нее уготовил, но при этом знала наверняка, что кроме него самого страшиться ей некого — единственной опасностью был он. Она ощущала себя такой хрупкой в его руках, и это было.. приятно. Приятно осознавать, что Амен ото всего ее защитит, будет ее надежной опорой, стеной, кем угодно.
Неровное дыхание с хрипом вырывалось из горла вперемешку с жалкими всхлипами. Кроме себя винить некого — из-за своей глупости оказалась здесь. Как могла она поверить Реммао, когда Амен поведал ей, кому тот служит.. Да и с письмом, которое наставник Ливию передал, тоже все ясно было — подставить ее хотел, и только.
Спрятав лицо в ладонях от стыда за собственную дурость, Эва силилась прогнать до тошноты осточертевшие слезы — они ей ничем не помогут, только последние силы отнимут.
Кое-как успокоившись, она принялась ощупывать пространство вокруг себя. Ладонями поймала толстые железные прутья, заменяющие одну из стен ее камеры. Ухватившись за них, через боль поднялась на ноги, всем телом дрожа от одолевающей ее смертельной усталости.