Странные вещи творятся с людьми в Гранд-отеле. Никто не выходит через вращающуюся дверь таким же, каким впервые через нее вошел. Солидный коммерсант, образцовый супруг Прайсинг уходит в сопровождении двух полицейских, он арестант, сломленный человек. Гайгерна тихо уносят тайком с черного хода, уносят этого сияющего парня, при чьем появлении все в холле невольно улыбались, глядя, как он весело идет в своем синем плаще, замшевых перчатках, в облаке лаванды и ароматных английских сигарет. А вот Крингеляйн, после того как его и Флеммхен допросили и дали им разрешение на выезд, — Крингеляйн покидает Гранд-отель эдаким баловнем судьбы, отвечая на поклоны, раздавая чаевые. Блистать великолепием ему, по-видимому, осталось не дольше недели — до следующего приступа раздирающей боли.
Но не так уж невероятно, да, не исключено на сто процентов, что наш отважный морибундус вдруг обретет новые силы и выживет вопреки всем диагнозам. Во всяком случае, Флеммхен в это верит. И Крингеляйну, окрыленному, восторженному, тоже хочется в это верить. В конце концов, не так уж важно, долго ли осталось жить Крингеляйну. Потому что — надолго или нет, — но жизнь делает жизнью лишь ее содержание, и два насыщенных дня могут значить больше, чем сорок лет пустого существования. Эту мудрость Крингеляйн выносит из Гранд-отеля, выходя вместе с Флеммхен на улицу и садясь в автомобиль, который повезет их на вокзал.
Все это происходит в 10 часов утра. У отеля обычная физиономия. Уборщица, к молчаливому неудовольствию администратора Роны, чистит ковер в холле мокрыми опилками. Плещет фонтан, в ресторане сидят люди с портфелями, курят черные сигары, толкуют о делах. В коридорах перешептывается прислуга, но постояльцы еще ничего не знают об убийстве. 71-й номер опечатан полицией, оба окна в нем стоят открытыми настежь в течение всего долгого холодного мартовского дня. Рядом, в 72-м номере, застилают постели свежим бельем, пол возле шкафа вымыт. В 8 часов утра портье Зенф вышел на работу. Лицо у него опухшее, потому что всю ночь он просидел в холодном больничном коридоре, тревожась и не зная, доживет ли его жена до утра. Зенф едва слушает, о чем рассказывает ему маленький Георги, он почти валится с ног от усталости, когда рассовывает утреннюю почту по ячейкам.
— Меня буквально шатает, — виновато говорит Зенф. — Подумать только, как не хватает какого-то часа сна! А Пильцхайм установил личность шофера? Я всегда говорил, что Пильцхайм — светлая голова. Его бы сразу пустить по следу этого барона, тогда у нас в отеле не стряслась бы такая жуткая история. Она же репутацию нашу погубит… Завтрак в двадцать второй номер! — кричит он, обернувшись к дежурному официанту, и продолжает разбирать почту. — Да вот и письмо барону! Куда его девать? Следователю? Хорошо… Доброе утро, господин доктор, доброе утро, — говорит Зенф Оттерншлагу. Тот, желтый, худой, со стеклянным глазом, шествует по кругу вдоль стен и подходит к стойке портье.