Разве подобает генеральному директору солидной фирмы, человеку в добротном сером костюме, спешить в какой-то павильон, откуда летят наперченные синкопы джаза? Идти по незнакомым коридорам, разыскивать легкомысленную молоденькую секретаршу, хотя, если быть до конца откровенным, никакого дела у директора к ней нет? Но Прайсинг спешит в Желтый павильон, он уже сорвался с привязи и, сам того не ведая, несется навстречу катастрофе. Он замечает лишь то, что кровь в жилах побежала вдруг быстрее, такого он не знал на протяжении пятнадцати или двадцати последних лет жизни. И это ощущение он сохранит любой ценой, прочувствует до конца. Усы сбриты, телефонный разговор с мамусиком не заказан, а когда Прайсинг распахивает дверь Желтого павильона и окунается в незнакомую атмосферу, которая царит в этом помещении, то и пока что незавершенная сложная, темная история с предпринимателями из Хемница и с манчестерской фирмой отступает куда-то в прошлое и почти уходит из памяти Прайсинга.
В это время, в начале шестого, Желтый павильон каждый день набит битком. Сборчатые пышные занавеси на высоких окнах задернуты, на стенах горят желтые фонарики, и на всех столах зажжены лампы под желтыми абажурами. Здесь жарко, под потолком жужжат два вентилятора, воздух наэлектризован. Публике тесно, все сидят близко друг к другу, в тепле друг друга, потому что столики сдвинуты к стенам, чтобы освободить в центре зала побольше места для танцующих. Сводчатый потолок расписан: лиловые и серебристо-серые танцующие фигуры. Иногда, когда все в зале приходит в движение, кажется, что над танцующими — мутное зеркало, в котором они отражаются. Происходящее в Желтом павильоне имеет вид зубцов, изломов, углов — все дергается в разные стороны, трясется, прыгает. Прайсинг, которого сюда пригнал взволнованный танец его крови, страшно растерялся. Отдельных людей различить было невозможно, всюду мелькали руки, ноги, лица, как на картинах известного современного направления, которое Прайсинг терпеть не мог из-за нетрадиционности. Но самым главным и самым замечательным в Желтом павильоне была музыка. Создавали ее семеро немыслимо веселых парней в коротких брюках и белых рубашках — прославленный Истмен-джаз-банд. Музыка отличалась удивительной живостью, от нее ходуном ходило все вокруг, от нее дрожал пол под ногами, так что пятки горели; два саксофона плакали, два других заливались ядовитым, издевательским смехом, хохоча над плаксами. Музыка визжала, хрюкала, стояла на голове, гремела, с кудахтаньем неслась яйцами мелодии и сама же давила каблуками скорлупу, всякий, кто попадал в сферу действия этой музыки, неизбежно покорялся скачущим ритмам зала, которые овладевали каждым вошедшим, подобно неведомой колдовской силе.
Во всяком случае, Прайсинг — его то и дело толкали официанты, которые шныряли между столиков, держа на высоко поднятых руках подносы с мороженым в вазочках, — задержался возле дверей и в ту же минуту заметил, что колени у него начали подрагивать в ритме музыки. Он с раздражением старался разглядеть в толпе танцующих Флеммхен. Оголенная и помолодевшая верхняя губа Прайсинга опять покрылась каплями пота, он вытащил носовой платок, вытер лицо, потом сунул платок в нагрудный карман, где обычно носил только вечное перо. Смущенно опустив глаза, Прайсинг вытащил наружу батистовый уголок платка, и тот выглядывал теперь этаким веселым, беспечным вымпелом, как бы подтверждая, что и Прайсинг свой человек в этом оживленно шумном зале Гранд-отеля. Никто, впрочем, не обращал на Прайсинга внимания. Он мог стоять у дверей сколько заблагорассудится и искать среди двух сотен стройных молодых женщин одну, ту, кого хотел найти.
— В десять минут шестого вас все еще не было. Вот я и подумала: ну все, оставил он тебя с носом. Вот увидишь, он оставит тебя с носом, так я подумала, — сказала Флеммхен. Они с Гайгерном танцевали упрощенную разновидность чарльстона, нового танца, при котором синкопы будто прыгали в коленях у танцующих, но сами партнеры двигались согласно и синхронно.
— Исключено. Я весь день ждал встречи с вами, — ответил Гайгерн.
Он лгал так же легко, небрежно и просто, как танцевал. Гайгерн был всего на несколько сантиметров выше Флеммхен и с любезной улыбкой смотрел в ее глаза сытой кошки. На Флеммхен было синее коротенькое платьице из шелка, дешевые стеклянные бусы, а на голове — лихо заломленная шляпка из тех, что продаются на сезонных распродажах. В этом наряде начинающей карьеру горожанки Флеммхен выглядела очаровательно.
— Правда? Вы действительно ждали? — спросила она.