Перед хатками Чаннаронг собственноручно построил примитивный душ. Над деревянным помостом на высокой палке был подвешен кусок жестяной трубы с распылителем, а на другом конце трубы была приделана металлическая бочка. К палке была прислонена высокая деревянная лестница. Перед мытьем полагалось дунуть в свисток, висевший на длинной веревке под душем. Через несколько минут появлялся Чаннаронг с ведром, забирался по лестнице вверх, наливал в бочку теплую воду и тут же исчезал. Во время купания нужно было тянуть за две цепочки, чтобы потекла вода.
Об этой не совсем обычной процедуре Шимон узнал после первой проведенной там ночи. Он услышал свист. Через несколько минут он вылез из гамака, в котором спал, и подошел к открытому настежь окну. На деревянном помосте перед хаткой, освещенная лучами раннего утреннего солнца, стояла стройная молодая обнаженная женщина и мыла свои длинные волосы. Он торопливо и смущенно отпрянул от окна и продолжал смотреть на нее из глубины комнаты, но она все равно его заметила.
– Я недолго! – крикнула она по-английски, с улыбкой глядя в его сторону.
Так он познакомился с Александрой, которая открыла для него Польшу. Совсем другую, чем та, которую он знал по рассказам своих родителей.
Они делили этот душ три месяца. Она приехала сюда, на пустынный остров Самуи, чтобы забыть о мужчине, который спустя восемь лет их совместной жизни бросил ее и уехал с ее лучшей подругой в Австралию. А Шимон уехал из Стокгольма, где все слишком остро напоминало ему о Берит и о его одиночестве. Вначале, сдерживая сжигающее изнутри любопытство, соблюдая дистанцию и осторожность, стараясь не задеть больные места, они рассказывали друг другу истории, которые обычно рассказывают друг другу чужие люди, случайно поселившиеся рядом во время путешествия.
Но в этом уединенном месте, в тропическом лесу, во владениях Саи и Чаннаронга трудно было не сблизиться. Они читали, лежа в гамаках. Он слышал ее ровное дыхание, когда она засыпала с книжкой в руке. Когда он видел, что ее лицо может обгореть на солнце, он тихо вылезал из гамака, открывал зонтик из пальмовых листьев над ее гамаком и аккуратно, как можно осторожнее, чтобы не дай бог не разбудить, вынимал книгу из ее руки. Иногда она бормотала что-то сквозь сон, иногда отгоняла рукой кошмары и жалобно стонала во сне.
Ели они за общим столом. Саи ставила им миски и мисочки, тарелки и тарелочки, чашки и чашечки. Перед ужином Александра часто вставала из-за стола, пока они не начали есть, и приносила из своего домика свечи. Она молча зажигала их, а потом рассказывала одну из «историй горящей свечи». Обычно беседа касалась каких-нибудь философских вопросов или выбранного ею стихотворения. Он понимал не все, когда она говорила по-польски. Тогда она объясняла ему по-английски. По сути, большую часть истории Польши он узнал и понял, слушая комментарии Александры по поводу польской поэзии. Получалось (и это было совершенно не похоже на то, что рассказывали ему родители), что в Польше все время происходили какие-то восстания, войны, сражения, битвы, наезды, вторжения, погромы, разбои, разруха, нововведения, парады, демонстрации, эмиграция и возвращения… И ничего не менялось – поэты всех поколений писали об одном и том же. Если не считать Лесьмяна, Военчека или Воячека – он точно не запомнил – и Посвятовской, польская поэзия вся представляет собой отчаянный стон о поражениях, падениях и неудачных восстаниях. Поляки до сих пор не поняли, что истинная национальная гордость должна зиждиться на победах, а не на поражениях…
К грубо сколоченному деревянному столу Александра, даже в этой глуши, выходила всегда элегантно одетая. Как и его мать, она подчеркивала своим внешним видом и одеждой важность совместного принятия пищи. В платье без декольте, в блузке, наглухо застегнутой на последнюю пуговку, в мужской – чаще всего голубой, что еще сильнее подчеркивало голубизну ее глаз – рубашке, в причудливо повязанной шелковой косынке, с красной помадой на губах, с тщательным макияжем на глазах, с длинными волосами, стянутыми в пучок и украшенными заколкой со стразами. В течение дня она ходила босая, почти голая, одетая только в прозрачное парео, завязанное на груди, а вечером старательно прятала свое тело. Она становилась загадочной, даже недоступной в какой-то степени. Женщин, которые ходят раздетыми целый день, никто не хочет раздевать вечером – наверно, она знала об этом.