Отец с младых ногтей заставлял Шимона учиться, потому что «только таких образованных люди уважают». И платил за его частную школу, когда из всех государственных его по очереди выгнали. Он не очень обрадовался, когда перед получением аттестата сын во время воскресного обеда сообщил, что собирается изучать философию. Давид считал, что «на философии гешефта не сделаешь».
– Раз уж ты, сынок, не хочешь заниматься настоящим делом, – сказал он, – так стань хотя бы дантистом или адвокатом…
Мать Шимона тогда поднялась из-за стола, посмотрела на мужа с презрением, бросила салфетку на пол и вышла из столовой. Шимон никогда не видел ее такой взбешенной. Это был первый и последний раз, когда она позволила себе нечто в таком роде. До этого момента она всегда и во всем была послушна мужу, словно рабыня. И потом такой оставалась. Когда Давид умер, она подождала всего десять месяцев и так же послушно умерла, хотя была почти на двадцать лет младше мужа.
Отец был прав. На философии Шимон гешефта действительно не сделал. После учебы, которую он закончил где-то к тридцати годам, он стал безработным рантье, живущим в унаследованном после родителей доме на проценты от денег на их банковских счетах и на пособие. Когда ему хотелось вырваться из монотонности будней, он продавал какой-нибудь перстенек, сережку или колье из сейфа отца, покупал билет на самолет и улетал в теплые края. Вскоре он обратил внимание, что во Вьетнаме, Камбодже или Таиланде можно интереснее и в гораздо более приятном климате спокойно прожить полгода на те деньги, которые в Стокгольме он тратил за три недели.
Кроме адреса, привычки и банковских чеков от органов социальной защиты его ничего в Швеции не держало. После смерти родителей он остался совершенно один в огромном пустом доме. По непонятным для него причинам мать порвала все связи и контакты с родственниками в Германии, а отец в связи со своим параноидальным страхом перед «гэбэшником в черном плаще» совершенно отделился от родственников в Польше. У Шимона не было братьев и сестер, а теоретических тетушек, дядюшек, кузин и кузенов он никогда не знал и даже не представлял, есть ли они, существуют ли. Он регулярно влюблялся в женщин, которые любили других мужчин. А если даже не любили других – то его любить все равно не хотели.
У него было несколько мимолетных романов и один трагически серьезный. Берит, очень раскрепощенная сексуально, золотоволосая длинноногая студентка последнего курса факультета политологии, которая приехала в Стокгольм из соседней Финляндии, переехала к нему уже через три недели после первого свидания. Скоро оказалось, что только затем, чтобы сэкономить на общежитии и потратить деньги на эксклюзивную одежду. Она спала с ним за крышу над головой, опустошала его холодильник и наговаривала астрономические суммы, звоня в Финляндию, где жил ее жених, с которым у них давно уже была назначена дата свадьбы…
Когда он наконец пришел в себя – после года регулярных сеансов психотерапии и нескольких десятков бутылочек с психотропными лекарствами – стал спать только с проститутками. У проституток тоже наверняка есть женихи, но человек обычно о них не знает, а если даже – некоторых он спрашивал – узнает, то это не вгонит его в депрессию. И кроме того, проститутки – даже занудные шведки – не задают лишних раздражающих вопросов. Вскоре он обнаружил, что проститутки во Вьетнаме, Камбодже и Таиланде намного дешевле. А еще они во время тантрического массажа творят совершенные чудеса с помощью рук и губ.
Первую женщину после Берит, которая захотела оказаться с ним в постели и не ожидала за это денег, звали Александра, она была полька. Они познакомились на острове Самуи, расположенном в нескольких десятках километрах от Таиланда. Она жила в маленькой хатке, сделанной из пальмовых листьев, которая стеной к стене соседствовала с абсолютно идентичной маленькой хаткой, где жил он. Вдалеке от запруженных людьми пляжей, напоминающих муравейник. В небольшом садике, который принадлежал Саи и Чаннаронгу, улыбающейся пожилой паре, не ведающей слова «стресс» и никогда не смотревшей на часы.