Пять лет спустя. Цветные фотографии с венчания. Целых семь фотографий в альбоме. Она – в кружевном мамином платье, которое уже не может скрыть выпирающий живот. Он – в сером шерстяном костюме, в красном галстуке с белыми точками. Выражение ужаса на его лице, когда он забыл слова клятвы. Ксендз ему, правда, подсказывал, но это не помогло. Он просто задумался тогда и не слышал. Он на некоторое время просто перенесся в другое место. Мысленно он не присутствовал в этот момент в костеле. Да и душой, если говорить начистоту, тоже. Это был самый важный момент венчания, в этот момент все остальное должно исчезнуть. А вот не исчезло. Он и не помнит толком, куда именно перенесся. Скорей всего в свой рабочий кабинет. Он только все время перед алтарем чувствовал себя так, будто играет роль в каком-то любительском спектакле с торжественной органной музыкой на заднем плане. И к тому же он не верил ни в какого Бога. Его окрестили, не спрашивая согласия, да и затруднительно было бы у младенца это согласие получить, к первому причастию привели его путем эмоционального шантажа: «Неужели ты не можешь сделать это ради больной бабушки Юзи, чтобы она могла умереть спокойно!», а на венчание в костеле он согласился, уступив бесконечным слезам, просьбам, требованиям и настойчивости Урсулы. Да и будущие его тесть и теща, люди простые, хорошие, но деревенские, не смирились бы с тем, что отдают свою единственную дочку замуж без благословения Бога и ксендза. То, что зять при этом неверующий, они считали временной фанаберией ученого, которая пройдет со временем, как насморк. Он же, узнав за несколько недель до свадьбы, что родители невесты «построят Уленьке, Химку и внукам домик в Торуни», решил не сопротивляться особо. Он даже ходил – к великой радости Урсулы – на предсвадебные беседы, хотя легко мог достать соответствующие бумажки через кузена отца священника. Он вступал в этот брак не по своей воле и начал новую жизнь, отсутствуя во время самого важного момента венчания. И так было всегда – все многие годы потом. Он исчезал в самые важные моменты. Из выгоды, из лени, но чаще всего – из страха перед конфликтами и ответственностью. У него были готовы оправдания, куча оправданий: наука, работа, очередное научное звание, членство или председательство в очередных комиссиях, комитетах и обществах, публикации… И все это, конечно, для блага семьи. А как же…
Он быстро перевернул страницы с фотографиями свадьбы. Он уже чувствовал усталость, лекарства начинали действовать, и вишневка тоже давала себя знать. Заснул он прямо в одежде, лежа на полу, положив голову на альбом с фотографиями. И оставался на чердаке весь следующий день. Это никого особо не интересовало и никому особо не мешало. С тех пор как Паркинсон стал усиливаться, он старался никому не мешать. Сначала он прятал болезнь всеми возможными способами, потом от смущения и стыда убегал в свой кабинет, где мог с утра до вечера просто тупо щелкать телевизионным пультом, переключая каналы. И фыркал на всех, кто, тревожась о нем, приходил узнать, не нужно ли ему чего. Он был грубый, колючий, неблагодарный, взрывной, искал, к чему прицепиться. Дети, к счастью, уже взрослые и имеющие свою жизнь, все чаще оставляли его в покое и все больше времени проводили вне дома. Дочка стала жить с каким-то парнем, сын вообще переехал учиться во Вроцлав. Жена заботилась об Йоахиме постоянно и незаметно. Она молча ставила ему еду на рабочий стол и оставляла на постели чистую одежду. Приклеивала записочки к экрану его компьютера, напоминая о требующих его участия делах, чтобы он не забыл. Она стала для него терпеливой, аккуратной круглосуточной сиделкой, причем совершенно бесплатной.
Женой, то есть женщиной, к которой ему хотелось прикасаться, она перестала быть уже давно. Уже много лет до его болезни они не жили как муж и жена. Почти, потому что случалось иногда, что в приступе неожиданно проснувшегося либидо обычно под действием алкоголя он к ней подкатывался, когда они еще спали в одной постели, и она молча ему отдавалась. Потом, когда в его жизнь незаметно вошла болезнь, он совсем утратил интерес к сексу. У него были затруднения с эрекцией, даже случались многомесячные периоды полной импотенции. Время от времени он уносил на чердак компьютер и смотрел там порнографию. Чувствовал возбуждение, в мозгу начинались химические процессы, но эрекции не было. Это усиливало его депрессию, рождало новые страхи, било по самолюбию, лишало ощущения собственной мужественности, психически кастрировало, пугало и раздражало.