– В смысле, романы твоего Горацио?
– Ну да! – (Улыбаясь, Ди сняла невидимую пылинку с плеча Эдди. Закатные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, делали её похожей на залитую светом золотую статую – правда, чересчур подвижную). – Ты же любишь книжки, не то что я. И мне показалось, что тебе интересно.
Странно. Несмотря на совместное житьё, их трудно назвать подругами – и вряд ли Диана думает иначе; откуда же такой внезапный порыв?..
– Н-не знаю. Пока у меня точно нет времени читать.
– Ну, если захочешь, возьми! – (Спрыгнув со стола, Диана ткнула пальцем в сторону книжных полок). – Вон там, рядом с твоей теорией перевода. «Стеклянные пророки», синий корешок. Его последний «шедевр».
Её слово «шедевр» однозначно было закавыченным – столько яда бурлило в нём. Но – вновь неожиданно для самой себя – Алиса почувствовала, что хочет прочитать книгу этого человека, каким бы он ни был. Даже если он – тот слабовольный, изнеженный хлюпик, которым предстаёт в рассказах Дианы.
Диковатое ощущение. Алиса вдруг поняла, что ей уже давно ничего по-настоящему не хотелось – задолго до того дня, когда она увидела фото с одуванчиками.
– Хорошо. – (Она кивнула, нажимая на дверную ручку). – Может, и попробую.
– Попробуй! – мягко сказала Ди. Да что с ней сегодня такое? Удивительный прилив доброты. Всё из-за удавшегося розыгрыша? – Тем более, там про Венецию. А у тебя же особые отношения с Италией, да?..
[1] Издательства типа «печать по требованию».
[2] Роковая женщина (фр.).
Глава вторая
Глава II
Утки выбирались из воды и шлёпали по гранитным плитам набережной – покрякивая, неуклюже раскорячившись. Вода мелкими каплями-бисеринками летела с их серовато-бурых перьев, пока они отряхивались и поднимались всё выше – к заманчивым хлебным крошкам в руках умиляющихся людей. На набережной толпились и голуби – более жадные и менее неповоротливые, чем утки; увы, бо́льшая часть деликатесов доставалась именно им. Конечно, голубей было в разы больше; будучи неизменной частью городского ландшафта, они чувствовали себя увереннее. В тёмном, кишащем крысиной неопрятностью море голубей утки казались редкими утёсами – или кораблями, которым едва удаётся справиться с напором шторма. Особенно выделялся гордый селезень; его макушка отливала сизым и мерцающе-зелёным, на степенно сложенных крыльях виднелись исчерна-фиолетовые пятна. Корабль с пёстрыми парусами.
Неподалёку от Горацио заплакал ребёнок – дёргая мать за подол платья, требовательно спрашивал, «почему уточки не кушают?» В большинстве случаев хлеб просто не долетал до «уточек» – голуби хищно набрасывались на каждую крошку, на каждый кусочек булки, и пожирали его раньше, чем утки успевали что-то сообразить.
Естественный отбор; прямо как среди людей. Сильные вытесняют слабых, массы – одиночек. Горацио вздохнул.
– Чудесный денёк! – с улыбкой заметил Артур, швырнув в птичье море очередной шарик хлебного мякиша. – И вообще – чудесный выдался май. Давно не припомню такой славной погоды весной: всё дожди да дожди.
– Пожалуй, – без выражения процедил Горацио. Ему было лень спорить – иначе он, несомненно, возразил бы. Лично для него этот май выдался не «чудесным», а на редкость отвратительным.
Покосившись на Горацио, Артур со смесью осуждения и надежды протянул ему остатки мякиша.
– На, покорми селезня. Хватит уже хандрить!
– Я не хандрю, – сказал Горацио, вяло впиваясь пальцами в воздушный мякиш. Скатал шарик и бросил – но ветер унёс его в противоположную от селезня сторону, всё к тем же вездесущим голубям.
– Да я же вижу! Ты уже посерел от своей меланхолии. – (На вытянутом щекастом лице Артура, которое своей необычной формой всегда напоминало Горацио картофелину, отражалась искренняя тревога). – И не пишешь наверняка ни черта – а мне это, между прочим, не на руку! Я всё-таки твой агент.
Горацио вымученно улыбнулся, целясь хлебом в другую утку; та ковыляла к влюблённой парочке, увлечённо крошившей батон.
– Об этом трудно забыть.
– Тогда хватит вести себя, как на похоронах. Вот уток кормишь – разве не здорово?
– Ну, я бы предпочёл пересечься за кофе, как мы планировали, – осторожно признался Горацио. – Не хочу обижать ни тебя, ни уток, но…
– И завязывай пить, – прервал Артур. – Думаешь, я не понимаю, почему ты настаиваешь на кофе? Потому что литрами хлещешь его с похмелья, вот почему!