– А какой там у тебя возможен… ну, не знаю, карьерный рост?
Алиса нервно усмехнулась. Она уже заметила, что в Ноэле странно сочетаются воздушная неприкаянность – и вполне земной прагматичный практицизм. Чувствовалось, что успех, деньги, материальный комфорт – далеко не пустые звуки для него.
– Карьерный рост у гуманитария – это почти парадокс в наше время, увы. Ну, с учёной степенью у меня будет шанс – хотя бы слабый – остаться преподавать на кафедре. И подрабатывать переводами. Потому что на одних переводах не проживёшь. Как-то так.
– Ясно-понятно… – протянул Ноэль – и снова умолк.
Они как раз приблизились к затянутому сеткой дому в строительных лесах; вот и подворотня, заваленная досками и мешками цемента. Алиса сглотнула в пересохшее горло. Во рту ещё не растаяло сладко-солёное послевкусие Твикса-новинки, и хотелось пить.
Сейчас он уйдёт.
Да, так и будет. Он останется на улице под каким-нибудь предлогом – и больше не вернётся, потому что перехотел быть с ней. И не привык действовать вопреки своим желаниям. Тем более – ради кого действовать вопреки? Они едва знакомы.
Осознание этого вспороло Алису, как кинжал; она посмотрела на Ноэля с загнанно бьющимся сердцем.
– Ну, вот и моя неприглядная подворотня. Пошли?
– Ага. Я только позвоню, наверное, ладно? – (Он непринуждённо достал телефон; Алиса не видела лжи за этой непринуждённостью – но сердце всё равно колотилось сильно, до тупой боли. Не уходи). – Надо поговорить по видео.
– Можешь от меня позвонить, там удобно. Я отойду.
– Ой, да нет, я лучше пока тут похожу. Некомфортно тебе будет при этом присутствовать.
Ноэль усмехнулся – и Алиса сжалась, глядя в каменные плиты под ногами. Выходит, всё-таки девушка? Или нет?.. И дуре стало бы ясно, что «некомфортно будет» скорее ему, чем ей; а она не дура. Наверное.
В Гранд-Вавилоне ни в чём нельзя быть уверенной. Ноэль – такой же текучий и неуправляемый, как Гранд-Вавилон. Как бесприютный ветер над его проспектами и каналами. Непроницаемое зеркало: внешне – лёгкая прохладная гладкость, но главное – всегда спрятано.
– Ладно, – выдавила она, пряча дрожь в голосе. – Поняла, что-то личное. Тогда напишешь, как закончишь?
– Ага.
Тяжёлая дверь подъезда грохнула за спиной; на каком-то автопилоте Алиса поднялась в номер. Села на кровать – и стала ждать приговора.
Может, прибраться? Нет, вроде бы и так порядок. Выйти, поставить чайник на кухне?
Нет. Она просто ищет, чем занять время. Глупо.
Мельком взглянув в зеркало, Алиса заметила светло-коричневое пятнышко на подбородке – результат не самого аккуратного поедания «трубочки» в темноте. Как она и думала. Смыть, срочно смыть. Может, Ноэль отстранился ещё и поэтому? Так ведь бывает – какой-нибудь раздражающий мелкий изъян нарушает целостность образа, и всё – уже не получается смотреть на человека по-прежнему. Может, он не знал, как ей сказать…
Боже, какая чушь. Причём тут вообще мороженое?
Секунда-секунда-секунда; стук крови в ушах и под кожей – тысячи молоточков по всему телу; она превратилась в большой часовой механизм, кое-как обтянутый плотью.
Она ждала приговора – и приговор, разумеется, воспоследовал.
«Я закончил, – написал Ноэль минут через пятнадцать. – Но я что-то совсем без настроения, да и чувствую себя не очень. Пойду домой, наверное. Извини».
И следующее сообщение – спасительной соломинкой для утопающего:
«Как-нибудь в другой раз увидимся».
Экран телефона стал размытым белым пятном; Алиса смахнула слёзы, зашипев от злости на себя.
Вот с какой стати ты плачешь? Неужели тебе мало того, что было; разве это не самый прекрасный, не самый сокровенный дар из всего, что могло достаться тебе? Так чего же ты ревёшь, идиотка невротичная?
Как-то раз Луиджи в сердцах швырнул ей: «Тебе всегда мало – и всегда будет мало! Ты жадная эгоистка! Ты требуешь и от себя, и от других невозможного, понимаешь ты или нет?!»
Видимо, он был прав. Ей всегда будет мало.
Но послевкусие счастья – чистого, абсолютного, кружащего голову, как слепящий свет и небесный эфир в Раю Данте, – всё ещё бурлило в ней молодым вином. Она пережила это. Это – навсегда с ней, даже если они больше никогда не увидятся. Она встретила красоту – и вдохнула её, впитала её так глубоко, как сумела.
Осталось только её написать. Если она осмелится.
Алиса смахнула слёзы, сделала несколько коротких вдохов, чтобы успокоиться, – и набрала ответ: