«Жаль. Но отдыхай, конечно, если плохо себя чувствуешь. Спокойной ночи».
Вот так, нейтрально. Не привязывайся; не показывай, что привязываешься. Она обречённо покачала головой, уже понимая, что нарушит оба эти завета. Скорее всего, нарушит. Соблюсти их – вне её природы.
С другой стороны, разве в её природе пользоваться Badoo?.. Приключение всегда подразумевает шаг за рамки – а она приехала в Гранд-Вавилон именно за приключениями.
Сама не зная, зачем – поддавшись бредово-грустному порыву, – Алиса написала ещё одну фразу; приглушённый, захлебнувшийся в горле крик вслед:
«Почему-то я так и думала, что ты уже не придёшь».
Ноэль прочёл – и ответил:
«Спокойной ночи».
[1] Независимый человек; человек, добившийся всего сам (англ.).
[2] Аспирантура (англ.).
Глава шестая
Глава VI
МАДОННА
«Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель»
(А. С. Пушкин)
У множества картин старинных мастеров
Есть общая черта – растущие из боли,
Лоснятся чёрные цветы у изголовья,
Их лепестки ласкают переплёт.
Когда утрачено значенье перспективы,
Мерцает светотень, мешаются мазки –
Сияет горизонт, и колосятся нивы
Под синью.
Боль ползёт, впивается в виски,
Растёт и кружится, и распирает раму,
Очерчивая контур бледных рук
На тёмной простыни. И взгляд её усталый
Скользит, как лезвие, кромсая равнодушьем;
А может – нежно и плашмя, дразня;
Так рушится сюжет, так пастораль пастушек
Сбивает с толку Гамлета-ферзя.
Рисунок рёбер хрупкий, как дыханье, –
Но надышаться красотой нельзя,
Она – дурман, что гонит прочь из рая,
И тянет, тянет гиблое желанье
Внизу, внутри, везде – и насмотреться
Не может жадное чудовище.
Прося
О новом мире, малодушно старым
Так тешиться, восторгом замирая
У рамы, слушать хриплое дыханье,
Овеянное болью лихорадки;
И в томном полумраке галереи
Растают складки простыни, солёный
Вкус на языке, и запах боли,
В печальный плен заученных движений
Закованный. Странна такая близость,
Как Блок писал; и странное смятенье
Томит от синих глаз и чёрных перьев,
И грустного молчания стена
Отгородит от рамы – и искусство
Замрёт опять, пасуя перед жизнью,
Сюрреализм в угоду реализму
(А может быть, ещё какому «-изму»)
Отдаст палитру разноцветных трипов,
Часов текучих, сумерек сознанья.
Оближешь только косточку запястья,
Прикусишь мочку уха, нежный голос
Кошачьей лапкой оцарапает твой слух,
И – проигрыш: опять внутри портрета,
И рушатся элегия с сонетом,
И осень прорастает через лето,
Горит, как рама, в золото одета,
И выигрывают овцы, не пастух.
Луна ночует на твоих лопатках,
На радуге тату и тёмных прядях;
У красоты нет смысла – ты приходишь
Бездумно и бесцельно, как она,
И в чёрно-белый текст потоком красок
Ворвавшись, оставляешь пьяный хаос
Там, где дворцы, сады, бордели, храмы
Свой грозный упорядоченный космос
Создали, волны заковав в гранит.
Но волны никогда не успокоить,
Как словом не смирить отчаянье реки
Из красок радуги.
Паденье в жизнь, цветное распаденье,
И вишни розовой влекущее виденье
Цветёт душистым облаком над чёрной
И непреклонной болью древних вод.
Так раму разрывают две реки –
Всё бьются, всё сияют под луной,
И чёрные цветы под стоны чаек
Растут, лаская тёплые спросонья
И гладкие, как жемчуг, позвонки.
Золотисто-розовый закатный свет заливал клумбы с дорожками алых и белых цветов, гладь пруда и старые ивы, которые росли прямо у воды, купая в ней свои сероватые косы. Под одной из ив сидел мужчина с удочкой; раньше Алиса не думала, что в водоёмах Гранд-Вавилона водится рыба, – но в этом саду, судя по всему, рыбачили каждый вечер. Мужчина жмурился от солнца, безмятежно смотрел на воду – и по его лицу бродила странная, по-нездешнему отрешённая, как у буддийских монахов, полуулыбка.
Алиса гуляла по саду кругами и проходила мимо рыбака, наверное, уже раз пятый или шестой – но он и не думал замечать её. Это хорошо. Ей не нужно лишнее внимание; она уже на первых прогулках облюбовала этот тихий сад для размышлений. Бо́льшая часть гуляющих обычно толпилась на другом берегу пруда – там, где стоял изящный, как лебедь, белый классицистический дворец. Раньше, как и многие здания в Гранд-Вавилоне, он принадлежал какой-то аристократической фамилии – не то французской, не то английской (Алиса не помнила), – а теперь превратился в не самую приметную туристическую достопримечательность. Дворец окружала паутина посыпанных песком дорожек, скамейки, киоски с фруктами, горячей кукурузой и мороженым – а здесь, на другом берегу, почти всегда было безлюдно. Разве что рассаживались рыбаки с удочками; одинокие, застывшие, они напоминали шахматные фигурки, расставленные по бархатистой зелёной доске – склону берега.