Утка наконец-то поймала снаряд, пущенный Горацио, – прямо в полёте, упруго вытянув шею. Голуби гневно замельтешили вокруг. Он снова вздохнул.
– Не отрицаю, у меня сейчас есть небольшие проблемы с алкоголем. Но это моё личное дело.
– Ничего подобного! – (Артур возмущённо запахнул расстёгнутую куртку). – Ты – достояние нации. После «Стеклянных пророков» уж точно. Ты больше себе не принадлежишь.
Достояние нации. Горацио хмыкнул, брезгливо отступив на полшага, когда свора голубей оказалась в опасной близости от его ботинок.
– Тебе самому-то не смешно?
– Ни капельки! – выпятив грудь, заверил Артур. Он смотрел на Горацио снизу вверх – и, вопреки небольшому росту и лицу-картофелине, выглядел очень решительно. – И я не позволю тебе спиться.
– К чему это всё, м? – поинтересовался Горацио, раскрошив остатки мякиша на потеху голубям. Один из них – бело-рыжий, прежде самый робкий, – вдруг вклинился в гущу схватки. – Кормление уток, нравоучения… Тебе так важно затащить меня на это интервью?
Артур вскинул кустистые брови – но теперь к его возмущению прибавилась смущённая растерянность. Другом Горацио он был гораздо дольше, чем его литературным агентом, – ещё со старшей школы; и это нередко позволяло Горацио читать его насквозь.
Собственно, Артур – вообще из тех, кого легко прочитать насквозь. Все его чувства и намерения написаны на лице – ярче и прямее, чем скандальные слухи в жёлтой прессе. Иногда эта прозрачная прямота нравилась Горацио, иногда создавала неудобства. Так или иначе, в ней он часто отдыхал от Ди – от её искусного лицемерия.
– Я не говорил, что всё дело в интервью, – проворчал Артур, выуживая из кармана пакетик с последним куском хлеба. – Но в «Молнии» были бы рады, сам знаешь.
Тощий голубь ловко выхватил добычу прямо из-под лап утки; Горацио устало потёр висок. С похмельем Артур угадал: после звонка Ди он действительно пил всю ночь (разумеется, бутылкой Пино Гриджо дело в итоге не ограничилось), а потом проспал до полудня. Эта прогулка, с одной стороны, была совсем некстати, с другой – хоть немного привела его в чувство. Сейчас он боялся остаться один. Липкая скверна унижения заполняла его, щупальцами расползалась под кожей, мешая дышать; он был как никогда слаб, ничтожен, размазан по асфальту лужицей голубиного помёта, никчёмным мороком, не существующим пятым углом. Как она провела ночь, куда пошла с этим Эдди? Долго ли они смеялись над ним?
Правда ли она только лгала, когда сказала, что розыгрыш был «поводом позвонить»?..
Артур не поймёт, если он расскажет. Конечно, не поймёт. Он всегда старался не лезть в их отношения с Ди – а если всё-таки позволял себе какие-то комментарии, то признавался, что считает всё происходящее сплошной неадекватностью и изощрённым моральным мазохизмом со стороны Горацио. У Артура сильная, здоровая душа; он никогда не поймёт, в чём странный, губительно-творящий смысл такого «мазохизма». Он создан, чтобы кормить уток, работать, гулять под майским городским солнцем; он не способен понять.
Наверное, никто не способен. Горацио давно знал, что абсолютное понимание – это утопия; отчего же тогда порой без него так невыносимо?
– «Молния» – мерзкая газетёнка, – произнёс он, глядя, как хлебный шарик, метко пущенный Артуром, исчезает в клюве красавца-селезня. – Я помню, как давал им интервью после «Замка». Они почти ничего не спросили о тексте. Зато спросили, не гей ли я и одобряю ли то, что герои-подростки курят марихуану.
– Я тоже помню, – поёжившись, признал Артур. – Но это был Шумановский – есть у них такой пакостный поляк… Я выпрошу для тебя кого-нибудь нормального. Знаю, ты не уважаешь «Молнию», но у них же огромные тиражи! Нам рано расслабляться. Ты должен оставаться медийной личностью.
– Должен? – переспросил Горацио.
Отряхнув руки от крошек, Артур покосился на него и приоткрыл рот – будто собирался что-то спросить; но не стал. «Опять твоя Диана? Ты с ней виделся?..» Хорошо, что у Артура только по пьяни хватает смелости поднимать такие темы.
Хорошо – а может, и нет.
– Знаешь, – после долгой паузы сказал Артур, когда они двинулись вдоль набережной, осторожно обходя прохожих и голубей, – по-моему, тебе надо развеяться. Выбрался бы куда-нибудь, попутешествовал. А?
Горацио рассмеялся.
– Ого, ты даже не настаиваешь на интервью! Совсем всё худо, да?
– Нет. – (Лицо-картофелина залилось румянцем, и Артур скрестил руки на объёмистом животе). – С интервью успеется. Но сменить обстановку тебе, думаю, сейчас бы не помешало.
Артур крайне редко даёт советы, когда его об этом не просят. С чего бы именно сейчас?.. Щурясь, Горацио посмотрел на солнце, пробивающееся из-за клочков облаков, и попытался оценить серьёзность ситуации. Река несла свои пенистые грязные воды под мост, на котором замерла в пробке вереница машин; кряканье уток и голодное воркование голубей остались позади.