Вежливый, довольно симпатичный, судя по фото, – но скучный неимоверно. Или, может быть, просто не умеет общаться по переписке. Любой диалог сводится к предложению увидеться – и им же ограничивается, как ни крути.
Алиса, вздохнув, ответила приветом на его «Привет» – и стала ждать очевидного.
«Что делаешь?»
Разумеется. Она грустно накрутила на вилку спагетти.
«Ужинаю. А ты?»
«Ничего, отдыхаю. Когда мы увидимся?»
«Не знаю. В ближайшие дни времени нет, да и настроения что-то тоже, если честно».
Видимо, такой ответ несколько обескуражил Конрада – но размышлял он недолго.
«А когда будет?»
Алиса закатила глаза, стараясь не злиться на глупость вопроса. «А когда будет» – что? Время или настроение? Неужели ему всё ещё непонятно, что она не намерена с ним встречаться?
«Не знаю. Мне кажется, видеться лучше, когда есть хоть какой-то фон общения перед этим. Нужно же понять, будет ли нам о чём говорить при встрече».
Смайлик. Вот так, доходчиво и мило.
«Хорошо, давай пообщаемся, – написал Конрад. – Расскажи о себе».
Тонкий ход. Остроумный и тонкий, как три мамонта. Алиса посмаковала вино.
«Ну, я переводчик, знаю английский и итальянский. Люблю читать (в основном классику). С детства понемногу пишу – обычно прозу, изредка стихи. Довольно закрытый человек, но сейчас нуждаюсь в общении… Люблю кошек. Иногда ем хлеб вместе с шоколадом. Вот как-то так».
Отправить. Что ж, это должно хоть немного расслабить его и настроить на свободный разговор – вместо обмена устойчивыми формулами. Но…
Нет. Прежний роботский стиль.
«Понятно. Хорошо. А я стихов не пишу, конечно. Я врач».
«Здорово. Благородная профессия. Значит, ты помогаешь людям, а я эгоцентрично копаюсь в текстах?»
«Да. Хочу с тобой увидеться».
Алисе хотелось взвыть – или немедленно удалить Badoo. Конрад напомнил ей другого парня, с которым у неё на днях произошёл примерно такой диалог:
«Привет. Чем занята?»
«Привет. Пишу немного, а ты?»
«Вау, а что пишешь?»
«Художественное. Прозу».
На следующий день тот же тип поинтересовался с выводком смайликов: «Ну как, дописала главу?»
«Ну, прописала то, что хотела. Главы пишутся не так быстро», – осторожно ответила Алиса.
«Сколько обычно пишется глава?»
Сколько пишется глава; о да. Сколько готовится блюдо, сколько делается деталь на заводе – кажется, на более высокий уровень абстрактности мышление этих людей не способно в принципе. Забавнее был только «Аполлон» с его «А о чём стихи твои в основе?»
«Может, как-нибудь и увидимся, погуляем, – уклончиво заверила она Конрада, покачивая в бокале кровавость Кьянти. – Я напишу, как будет свободный вечер».
«Хорошо».
Фух, отвязалась. Наконец-то. Можно дальше эстетично страдать.
Приглушённый тёплый свет, картины на стенах, стилизованные под древнеримские фрески; тело впитывало уют и покой – и вино, которое сегодня почему-то проясняло сознание, а не наоборот. Алиса поклялась себе, что вернётся к прежним разумно-праведным самоограничениям, как только уедет; такой режим жизни – конечно, только для Гранд-Вавилона.
Значит, Горацио считает, что она должна писать. Это и так понятно – но разве это решит все проблемы? Разве кроме того, чтобы писать, она не вынуждена жить – и каждый день как-то мириться с реальностью? Как он сам это делает?.. Алиса не спрашивала прямо – но теперь ей, как и после первой встречи с ним, казалось, что она буквально кричит об этом каждой своей фразой, трясёт его за плечи, требуя: «Научи меня!» – а он лишь молчит и устало улыбается, как Христос улыбался своим апостолам. Одни недомолвки и нравоучения. Она измождённо покосилась на разрывающийся телефон.
Лавина однообразных «приветов», «как дела?» и «как настроение, красавица?»; они обступали её, копошились вокруг, как мерзко-блестящие, звучно топочущие лапками тараканы. Ещё один начатый диалог; Генрих. Он уже несколько раз предлагал встретиться – но Алиса всегда находила предлог, чтобы отказаться. Жидкие белесые волосы, острые черты лица; в нём было что-то крысиное. Он казался неглупым – по крайней мере, на фоне других, – но каким-то конфликтно-колючим. Например, когда Алиса написала, что восхищена Гранд-Вавилоном, Генрих принялся увлечённо ругать и сам город, и тех, кто переезжает сюда. «У них вечно за душой тёмная история и куча вранья, – ворчал он. Видимо, сказался какой-то негативный личный опыт – впрочем, не особенно интересный Алисе. – Приезжают и побираются, слоняются по друзьям да родственникам. Либо какой-нибудь мутной фигнёй занимаются – типа блоггинга или психологических тренингов. «Творческие натуры», ага. И каждый второй к тридцати сопьётся или сторчится!»