– Ой, да брось.
Упруго потянувшись, проходишься по номеру; вешаешь на спинку стула уже знакомый мне пиджак, бросаешь взгляд за окно – текучий поток хищно-кошачьих движений.
– Тоже неплохо. Даже мило, слушай… И вид не на стройку.
Почему-то то, что ты назвал ремонт стройкой, кажется мне очаровательным. Настолько очаровательным, что я даже не сразу замечаю ошибку.
– Ага. Я сначала жила в другом номере, в первые дни, а потом меня сюда переселили. – (Вымученно улыбаюсь; вымученно – потому что твоё присутствие жжёт, как раскалённый железный прут. Счастье на грани с пыткой – счастье, которое не умещается в сознании. Кружащий голову эфир. Мне трудно разговаривать). – Подружилась с хозяйкой.
– Ну, это хорошо… – (Садишься на кровать, устало вытянув длинные ноги. Те самые по-цыплячьи жёлтые носочки; я улыбаюсь, заливаясь глупым румянцем). – И кровать такая… царская.
– Да, большая, – бормочу я – и мы оба (сейчас уже точно) думаем об одном и том же. Режешь меня серебристой лазурью глаз – небесным скальпелем – и похлопываешь по матрасу рядом с собой.
– Иди сюда.
Послушно сажусь; хочу предложить тебе чаю (ведь всё-таки надо говорить, правда?.. почему меня так гложет жаром, что на это нет сил?) – но ты вполголоса спрашиваешь:
– Как твои делишки?
«Делишки» – я уже слышала от тебя это слово. Твоё слово – как «супер», или как «сяп» вместо «спасибо».
– Делишки?.. Да хорошо.
– Да?
– Да.
Чувственно-гортанная, шелковистая хрипотца; твоё дыхание на моей щеке; ты тянешься вперёд – ведь мы оба давно понимаем, что в словах нет никакого смысла; оба падаем в лёд и жар. Трогать, гладить, есть; мы почти кусаемся, добравшись до губ друг друга; я не могу оторваться, не могу насытиться – не могу не стонать, когда ты, нащупав пульс на моей шее, снова, не моргая, смотришь мне в глаза.
– Тшш… Ты правда так сильно дрожишь. Всё хорошо?
– Да.
– Точно?
– Конечно.
– Ничего, что я опять сразу лезу целоваться?..
В ответ на это мне уже не хочется думать, что ты издеваешься. Теперь я понимаю, что это – лишь ещё одна из форм твоего очаровательного, хищно-лисьего кокетства. Улыбаюсь – и снова тянусь навстречу; как ты можешь тратить эти драгоценные секунды?.. Трогать тебя всего; шёлк, дым, мрамор, кошачье урчание, тёплая пульсация бреда; ты восхитительно-больно впиваешься зубами в мою шею и мнёшь меня под одеждой, как покорную тебе глину; я стягиваю с тебя рубашку (проклятые пуговицы – их трудно расстёгивать, когда пальцы вот так дрожат); она не чёрная, как мне сначала показалось, а с густо-фиолетовым глянцевитым отливом – ночные небеса; хрипло шепчу:
– Красивая рубашка. Тебе очень идёт.
– Спасибо, – смешливо фыркаешь. – Купил за шесть евро по акции.
– Да?.. Не подумала бы.
Мягко валишь меня на кровать, нависнув сверху – утопая в лучах утра каждой своей нежной линией; сейчас ты совсем не похож на человека. Ты – архангел, инкуб, бред монахини в религиозном экстазе, чистый свет, пронзающий меня; ветер, рвущий на части лёгкие.
– Тшш, расслабься… Что тебе нужно, чтобы расслабиться? – мурчишь, покрывая меня поцелуями; я уже не могу ответить связно – даже если бы очень хотела. – Может, какую-нибудь музыку включить?
Какая трогательная чуткость. Улыбаюсь. Ты любишь музыку, ты сам – музыка; эфемерная, болезненно-странная красота, которая растворяется, едва отзвучав. Но не всё решается музыкой, особенно – в тяжеловесности текста. Качаю головой.
– Нет.
– А что?
– Ничего. Просто немного… Времени.
– Конечно, – выдыхаешь мне в губы. – Мы никуда не спешим.
Разве?
Мне кажется, что мы очень спешим; мы обгоняем само время, и огненные язычки комет не дотягиваются до нас. Ты высекаешь из меня искры губами, пальцами и языком; изучать белый и нежный, как лилия, шёлк твоей кожи, изгиб шеи, форму стройного бедра – и снова, снова эти упоительные косточки; на тебе, под тобой – всё тонет в горячечном вихре; мы рисуем друг на друге поле боя и грохочущие огни салюта, карту созвездий, игральные кости – вечный Гранд-Вавилон.
– Так тебе правда это нравится, да? Нравится делать это мне?.. – шепчешь, кусая губы, пока я играю на горячей жаждущей флейте. Отвлекаюсь на долю секунды, чтобы ответить:
– Да. Очень.
– Мм… Это необычно.
– Да?
– Да. – (Прогибаешься с тихим стоном – белый упругий мостик спины, скульптурно напряжённые мышцы пресса. Твои скулы нежно розовеют, пальцы судорожно мнут простынь – небеса не видели лихорадки прекраснее; и ад тоже не видел). – Ну, тогда надо будет почаще заходить.