Мурчащее заигрывание в твоём голосе – мягко-хриплая истома, рывок вверх; это сражает настолько, что у меня самой вырывается стон, а всё внутри сладко тянет – от одной твоей интонации.
– Да… Да, пожалуйста, заходи почаще. – (Ты мягко хватаешь меня, валишь обратно – на спину, скользишь вниз, купая в порочном, воздушно-белом, тонком и хрупком; я не понимаю, что говорю). – Я была бы рада. Ты…
– Или как-нибудь на ночь надо прийти. Да?
– Да. – (Одна мысль об этом раздирает меня; целая ночь с тобой, как тогда – за что мне этот пир – неважно, за что; хочу. Горячку возбуждения уже трудно выдерживать, грань близко – грань чего?.. Мир в осколках голубого, белого и чёрного; пушистые пряди твоих волос; узкая линия бородки; ты можешь говорить что угодно – и я ритмично буду отвечать «да», даже если ты прикажешь мне продать душу). – Да, конечно. Хочешь сегодня?
– Лежи, – строго велишь ты, чуть прижав мне горло; или – уже не «чуть»? Хриплю и захлёбываюсь под твоей ладонью; от этой властности хочется извиваться, кричать, пуститься в пляску вакханки над бездной, полной лазури и серебра – как твои глаза; я обещала себе не стонать громко, кусаю руку – не приглушает; тонкие стены – плевать; ты делаешь со мной то, что я не могу выдержать, нельзя, невозможно; пусть под твоим холодным блеском, под небрежно-изысканными атаками твоего искушённого языка у меня остановится сердце – пусть я утону в тебе до конца, раз иду на дно.
Ты – совершенство. Спонтанное, легкомысленное, жестокое совершенство; море, которое пожирает корабли так же легко, как забывает о них. Ты душа города.
– Я хочу тебя. Хочу, очень сильно, пожалуйста.
Я близка к тому, чтобы умолять; но ты – не он; ты не вынудишь меня делать это.
– Я тоже хочу, – почти жалобно шепчешь ты, божественно-красиво постанывая от моей партии рукой и губами. – Но у меня с собой нет…
– У меня есть.
– Давай.
Быстрее, быстрее; мне уже неважно, нелепо ли это; неважно, споткнусь ли я – пусть споткнусь, пусть улечу в холодную бездну и пробью собой землю, как Люцифер; меня ждёт самый прекрасный плод познания, самая невозможная, самая мраморно-совершенная Ева из всех; Ева, чьи губы измазаны мороженым, а кепка вечно повёрнута козырьком назад; Ева, чьи пальцы и губы я буду воспевать, пока не умру; Ева без пола, корней и почвы, с электронным пульсом в наушниках.
Покорно подставиться, распластаться перед тобой – так будет лучше; прогибаюсь в спине – больше нет сил ждать, я хочу быть твоей вещью, собственностью, твоей, твоей – пусть неправда, игра, пусть на пару минут…
– Какая ты красивая… Какая…
Жадные рывки, жадное, болезненное блаженство; ты продираешь меня насквозь, падаешь на меня, истекая потом; шепчешь в полустоне:
– Это было охуенно.
Мат в твоих устах звучит похабно – но высшим из комплиментов. Дышать. Улыбаюсь, оборачиваясь; лихорадка, пульсируя, утихает – переходит в томящий покой.
– Правда?
– Правда.
Ты жмуришься, зеваешь – и сияющей тенью перетекаешь в душ.
Повернуться набок… В чём дело? Алиса зашипела от боли – левую сторону шеи будто царапало невидимое маленькое чудовище. Дотронуться; на пальцах остались липкие красные следы. Такие же красные разводы украшали подушку. Ноэль перестарался, кусаясь?
Чувствуя что-то вроде странной гордости, она открыла тумбочку; где была перекись водорода? Её не хотелось искать – не хотелось даже шевелиться; только лежать, вкушая тяжёлую сладкую истому – сладкую, как шоколад или абрикосы… Абрикосы. Ноэль так и не снял те прелестные жёлтые носочки; Алиса хихикнула, упиваясь щекотными, до онемения, волнами счастья. Он пришёл – и всё это случилось, правда, не во сне? Он действительно плещется сейчас в её ванной, а его многострадальный пиджак висит на её стуле?
Немыслимо – и прекрасно.
Ноэль вернулся, разнеженно зевая; улёгся, закинув руки за голову, и в недоумении посмотрел на Алису.
– Всё хорошо?
– Конечно. Более чем. А… – (Она поняла, о чём он, – и, улыбнувшись, отняла от шеи ватный диск. Ранки от зубов пощипывали – но совсем чуть-чуть, даже приятно). – Ничего страшного, уже обработала.
– Дай посмотреть… Мда-а, слегка переборщил я. Извини. – (Покрасневшие от бессонницы – или всё-таки не только? – глаза Ноэля скользнули по её телу – всё с той же льдистой непроницаемостью). – Наверное, ты просто слишком вкусная.
– Я не против. Мне даже льстит.
– Мм, да? – (Он провёл рукой по намокшим прядкам, повернулся набок и по-кошачьи зажмурился; точёные пальцы в белых пятнышках уютно впились в подушку. Хищный сильф, прикорнувший на облаке). – Я тут хотел у тебя полноценный душ принять, но мне что-то так лень… Совсем не спал. От меня не сильно потом разит?