То едва слышно – то так же, как громыхал этот салют. Пробирая до внутренностей.
– Пойдёмте? – тихо спросила Тильда, тронув его за локоть – когда смолкли аплодисменты и восторженные возгласы, когда толпа стала растекаться в оба конца Моста Ангелов; кто-то – по домам, а кто-то – пить и веселиться дальше. Горацио вздохнул.
– Пойдёмте.
– Вам понравилось?
Он подумал пару секунд.
– Да, но не совсем так, как я предполагал. Не по-детски бездумно, а как-то… лирично.
– Сразу видно, что Вы писатель. – (Тильда хмыкнула). – Даже на вопрос «Вам понравилось?» не можете ответить просто «да» или «нет».
Они шли, поневоле замедляя шаг – повинуясь ритму толпы. Катера, яхты и речные трамвайчики расплывались в разные стороны под покровом пёстрого дыма. На секунду Горацио померещилось, что впереди мелькнул профиль Алисы; он хотел было окликнуть её – но понял, что это глупо. В шуме тысяч голосов она бы всё равно его не расслышала, а во мраке – не разглядела.
Почему снова Алиса?.. Их встреча в субботу – скорее подстроенная им, чем случайная, – слегка выбила его из колеи приятного безделья. То, что она рассказывала об этом парне, Ноэле, – а главное, то, как рассказывала, – почему-то вогнало его в лёгкую тоску. Эта тоска, конечно, не имела ничего общего с собственнической ревностью (по крайней мере, Горацио хотелось в это верить) – и всё же было глупо отрицать, что Алиса нравится ему. Нравится так, как могла бы нравиться картина или добротный психологический роман. Не совсем как женщина.
И – чёрт побери, что женщины, подобные ей, из века в век находят в мужчинах, подобных Ноэлю?.. Поверхностный, эгоистичный мудак, каких тысячи. Горацио никогда не нравилось слово «мудак» (не потому, что он не признавал ругательств, – просто не нравилось); но здесь оно на удивление подходило.
Впрочем, хватит. У него всегда получается не лезть в чужие дела – получится и теперь. Алиса взрослая и сама разберётся; как минимум, пожить с Ди и повстречаться с психически нестабильным алкоголиком – уже недурная закалка. Он отдаст ей амулет, заколдованный Тильдой (почему это уже не звучит как бред?), – и ничего больше.
– О чём задумались? – поинтересовалась Тильда.
– Да так. О превратностях судьбы.
– Значит, о женщине, – с философским безразличием заключила она.
– Почему? – (Горацио улыбнулся). – По-моему, превратности судьбы – куда более широкая тема.
– Когда люди отвечают вот так туманно и уклончиво – это почти всегда значит, что они думают об амурных делах. – (Тильда кисло покосилась на Горацио; её вытянутое лицо в темноте казалось ещё суровее, чем обычно). – Или о сексе. Последнее особенно актуально для мужчин.
Горацио усмехнулся; эта причудливая смесь цинизма и детской бескомпромиссности позабавила его. Они сошли с моста, обошли несколько шумных компаний (люди хохотали, болтали и пьяно пели; на многих девушках и женщинах Горацио заметил венки и целые гирлянды из цветов – в честь Летнего праздника), нырнули в арку дворца на набережной – и оказались на одной из самых больших площадей города. Здесь тоже было шумно и светло, почти как днём. Огромная статуя единорога, вставшего на дыбы, казалась сотканной из молока и лунного сияния – так удачно её заливала бело-голубая подсветка. Пожалуй, самое хрестоматийно-растиражированное, «открыточное» место Гранд-Вавилона – конечно, если не считать казино. И всё же, когда Горацио проходил под копытами единорога – даже днём, – его почему-то всегда пробирала лёгкая оторопь. В голову упрямо лезли апокалиптические картинки: что будет, если эти мертвенно-белые мраморные копыта вдруг опустятся?..