Ну и чушь лезет в голову. Какая, собственно, разница?
Он последовал за Тильдой к лестнице на второй этаж, застенчиво спрятавшейся где-то между колонн, – и вдруг понял, что никогда не думал о Ди и о том чёрном с таким отстранённым спокойствием. Будто это – факт литературы, а не реальности. Нечто навсегда завершённое и осмысленное.
Как Вальпургиева ночь.
– Привет, Тильда! – окликнула одна из женщин, болтающих у фонтана, – та, что повыше. – Ты сегодня рано.
– И в необычной компании, – добавила вторая – приятно-пухловатая, маленькая, с ямочками на смуглых щеках. – Вы что, расстались с Вадимом?
– Конечно, нет, Сильвия, – ответила Тильда – прохладно, но без сухости, которой ожидал Горацио. Странно: Тильду ведь явно всегда раздражает, когда кто-то лезет в её личную жизнь. Может, эти дамы – её приятельницы? – Вадим придёт позже. Это Горацио, писатель.
– Писатель?! Какая прелесть!
Улыбаясь, Сильвия всплеснула руками, и шампанское в её бокале весело заискрилось. Горацио только сейчас понял, что женщины не брюнетки, как ему сначала показалось: их волосы были тёмно-изумрудными, словно летняя трава. Тем же цветом отливали их глаза и ресницы; в причёску собеседницы повыше были вплетены золотые колосья. Когда он присмотрелся к их платьям, то осознал, что они не сшиты из ткани, а каким-то немыслимым образом сделаны из листьев, стеблей, молодых побегов; на крошечных ногах Сильвии были лёгкие деревянные сандалии – подошвы будто вырезаны из единых кусков коры. Её подруга была босой; узкие, бронзово-загорелые ступни под вечерним нарядом смотрелись диковато-прекрасно – и Горацио не мог взять в толк, как не заметил всего этого сразу.
Мерцание полутонов; безумие, разлитое в воздухе горьковатым запахом травы, прелой земли и зачарованных маргариток. Женщины переглянулись и тихо засмеялись, увидев, как ошалело он рассматривает их; смех наполнил дворик перезвоном серебряных колокольчиков. Горацио смущённо отвернулся.
– Что ж, мы рады познакомиться с твоим другом, Тильда, – мягко сказала гостья повыше, осушив свой бокал до дна. Девушка-официантка (уже другая) тут же бесшумно подбежала и подала ей новый. – Только береги его – сама знаешь, здесь кого только не бывает.
– Знаю, Ева. Спасибо, мы будем осторожны.
– Ты выглядишь усталой. Возьмёшь подарок?..
Улыбаясь, Ева взмахнула свободной рукой – и из одного из кустов, рассаженных по периметру дворика, вдруг выпорхнула целая стая бабочек с лазурными крыльями. Вслед за ними появилась пышная роза – такого же лазурного, невиданного цвета; она отделилась от куста, поднялась в воздух, неспешно пролетела несколько метров – и упала прямо в руку Тильды. На несколько мгновений Горацио позабыл, как дышать.
– Благодарю, но я не люблю розы, – сказала Тильда, критично рассматривая подарок. – Вообще не люблю, когда рвут или дарят живые цветы. Они должны расти там, где их посадила природа. Уж вам ли не знать?
– Иногда ты жуткая зануда! – фыркнув, объявила маленькая Сильвия. Горацио не мог с ней не согласиться. – Так лучше?
Она даже не взмахивала рукой – просто задержала взгляд на розе; миг – и на ладони Тильды уже сидит синяя птичка, похожая на синицу. Птичка издала тонкую возмущённую трель, вспорхнула – и улетела в ночное небо; Тильда удовлетворённо улыбнулась.
– Гораздо лучше. Всё живое должно быть свободным.
– Тогда не закрепощай своего Горацио, – подмигнула Ева. – Пусть ходит, где хочет, и говорит, с кем вздумается. Это его ночь.
– А ты не желаешь подарка, Горацио? – вдруг спросила Сильвия. Горацио вздрогнул – неужели кто-то из них всё же обратился к нему напрямую? – Какие цветы тебе нравятся? Или ты тоже вообще не любишь цветы?
– Люблю, – хрипло произнёс Горацио – и добавил совсем не то, что собирался добавить. – Лилии. Мне нравятся лилии.
Хохот Ди, пепел от её сигареты, осколки разбитой вазы… Бело-голубоватая лилия, взявшаяся из ниоткуда, упала ему в ладонь – и он смотрел на неё, чувствуя, как боль отступает.
– Спасибо, – тихо сказала Тильда вместо Горацио – когда мельком заглянула ему в лицо. – Мы, пожалуй, пойдём наверх. Поищем что-нибудь любопытное.
Мраморная лестница наверх была застелена красно-золотой ковровой дорожкой, скрадывающей шаги; над пёстрыми экзотическими цветами в напольных вазах теперь остервенело вились лазурные бабочки. Горацио поставил свою лилию в одну из ваз – и почему-то вздохнул с облегчением. Она тут же затерялась в многоцветье букета.
– Если я правильно понял, они…